Альтависта

Солнце все так же лениво поднимается из-за горизонта и сонно озаряет своими лучами землю; ветер все так же перегоняет пористые облака по всей планете и игриво касается ветвей деревьев, ласково перебирая ярко-зеленую листву; день и ночь приходят своевременно — и все вроде бы в порядке, а погибших на войне людей уже не вернуть. Война эквивалентна смерти и наоборот, ведь от перемены мест слагаемых сумма не меняется — это известно любому школьнику в мире. Мы боролись за согласие, за светлое будущее для нас и наших детей, за мир, в котором нет места классовому делению, в котором не сажают в крохотную и холодную камеру лишь за то, что человеку не посчастливилось родиться волшебником в семье маглов. Мы боролись за справедливость, за то, чтобы жить без страха за свою собственную жизнь и жизнь близких людей. Мы боролись за добро и были на его стороне даже тогда, когда казалось, что все потеряно, нам не выстоять. Мы сражались до последнего вдоха за то, во что верили, за нашу точку зрения — непоколебимую ни кровью, ни болью, ни смертью. Солгу, если скажу, что мы не боялись. Но страх в такой ситуации не постыден, а логичен: он дает знать, что мы все еще живы и готовы бороться, пока свет не померкнет перед глазами. Страх вынуждал нас действовать быстрее, проворнее, хитрее. Он подстегивал каждого человека двигаться вперед, а осознание реальности даровало понимание того, что назад пути нет, мост к отступлению сожжен, и у каждого есть только один путь — вперед и до самого конца, не смея обернуться, ведь все равно позади ничего не ждет. Когда солнце взошло, озарив руины, в которые превратился некогда величественный Хогвартс, являвшийся на протяжении стольких лет неприступной крепостью и самым безопасным местом на всем белом свете, я прикрыла глаза и поглубже вдохнула утренний воздух, наполненный лишь болью потерь и слезами тех, кому повезло остаться в живых. Я не ощущала радости или горя — в какую-то минуту мне стало просто все равно на то, что происходит вокруг. Я выпала из реальности, замкнув свое сознание и душу где-то глубоко внутри за ржавой решеткой, в самых удаленных участках подсознания, откуда так просто не выбраться. Кричи — не кричи, никто не услышит. Наверное, именно подобная защитная реакция моего воспаленного мозга спасла меня от потери рассудка. Я навсегда запомню все события «до», но уже никогда не смогу досконально вспомнить, что было «после». Провал в памяти длиной, казалось, в целую вечность сохранил мою душу в целости, не позволив ей в эти тяжелые для всех времена распасться на маленькие кусочки, соединить которые было бы слишком сложно, почти невозможно. Я помню лишь отдельные фрагменты, которые бесконечно путались с теми снами, что являлись мне каждую ночь и заставляли кричать, комкать простынь, просыпаться в холодном поту. Утром все словно забывалось, включилась привычная функция робота с механическими действиями, и так продолжалось весь день, а ночью моя душа рвалась наружу, истошно вопила, взывая к спящему сознанию, умоляя о помощи. Словно во сне я держала за руку Рона, целовала его, пряталась в его крепких объятиях от всего мира, вместе мы помогали восстанавливать родную школу, на которую в тот момент было страшно смотреть. Я сдала выпускные экзамены и в день, когда был позади последний, наведалась в Нору, рассчитывая застать там Рона. Всегда полный людей дом, в котором не затихал смех и звонкие голоса, сейчас был спрятан за вуалью тишины и скорби. Щемящее спокойствие нарушал лишь шелест августовской листвы, что доносился из открытого окна в маленькой кухне, да ненавязчивое пение птиц, которые, казалось, побаивались разгневать затишье, воцарившееся в этом месте. Я вошла в гостиную и окинула ее беглым взглядом, убедившись, что здесь никого нет, а затем направилась к лестнице, намереваясь найти хоть одного живого человека в этом месте. — Рона здесь нет. — Послышался хриплый мужской голос, пропитанный равнодушием и смирением. Я вздрогнула и обернулась: в дальнем кресле, в самом углу, куда не попадал солнечный свет, восседал Джордж, безразлично глядя в сторону окна. Я сделала глубокий вдох и неуверенно шагнула вперед, сокращая между нами расстояние. Джордж выглядел ужасно: осунувшееся бледное лицо, взгляд, такой же потерянный, как и стрелка на тех самых часах, указывающих местонахождение членов семьи Уизли. Плотно сжатые губы, спутанные, прилично отросшие рыжие волосы, неряшливо торчащие в разные стороны. Чувствовал себя парень, наверное, еще более паршиво, чем выглядел снаружи. Смерть Фреда для всех стала ударом под дых. Близнецы Уизли всегда были неразлучны, всегда были единым целым, чем-то, что точно на века, но у смерти была другая точка зрения на этот счет. В тот самый день, 2 мая 1998 года, она ухватила костлявой рукой Фреда за горло, а в нужный момент лишь сомкнула пальцы посильнее, перекрыв весь кислород. В тот августовский теплый день был первый раз, когда я видела Джорджа после похорон, которые, если честно, вспоминаю с трудом. Рон говорил, что хандра не отпускает его брата, но, кажется, значительно преуменьшил, сказав это. Джордж больше походил на мертвеца, чем на нормального живого человека. Хотя о какой нормальности может идти речь после всего, что случилось? — Мама отдыхает наверху, ей нездоровится, — между тем продолжил юноша, выталкивая меня из собственных размышлений. Молли после смерти сына заметно постарела в считанные недели, казалось, лет на десять, если не больше. Здоровье стало значительно подводить, но она все равно держалась, поддерживала дом в чистоте, отказывалась от предлагаемой мной помощи. Миссис Уизли всегда справлялась со всеми трудностями с достоинством, она являлась образцом для подражания, той женщиной, которой я всегда хотела быть: доброй, отзывчивой, хозяйственной, заботливой и щедрой. Она сильнее меня, сильнее своего мужа, сильнее всех нас вместе взятых. Молли утешала себя хлопотами по дому, которые отнимали все ее время и силы, не оставляя возможности на тяжкие мысли и свинцовые воспоминания, тянущие за собой на дно. — Никого больше нет. — Парень сжал руки в кулаки. — Можешь считать, что меня тоже нет. Наши взгляды на миг встретились: мой — безумный и напуганный и его — пустой и безжизненный. Боль и воспоминания тянули Джорджа за собой на дно, а он и не сопротивлялся, лишь вяло ожидал, когда же, наконец, все закончится, и он больше ничего не почувствует. — Но ты же есть… — прошептала я, желая хоть как-нибудь утешить безутешного, но это было похоже на попытку поймать воздух рукой. Джордж поднялся на ноги и за несколько секунд преодолел расстояние, разделявшее нас. Он смотрел на меня взглядом человека, потерявшего все, в том числе и рассудок. Если раньше я знала, чего ожидать от Фреда или Джорджа, то сейчас я смотрела в его непроницаемые глаза, потускневшие и чужие, и не могла даже представить, что он выкинет в ту же минуту. Впервые в жизни я подумала, что серьезность ему не идет, и я скучаю по озорному блеску в светло-голубых глазах, по хитрым ухмылкам, не предвещающим ничего хорошего, по идиотским идентичным улыбкам… Не отдавая себе отчет в собственных мыслях, я все еще думала о близнецах как об одном механизме, и было невероятно странно знать, что теперь есть только Джордж. Без Фреда. Это выходило за всякие рамки моего рационального мышления и понимания действительности. — Это иллюзия, — ровным недрогнувшим голосом сказал Джордж, пронзив меня напоследок колючим взглядом, и аппарировал в неизвестное мне место. И только тогда я очнулась ото сна, только в тот августовский теплый день мои душа и сознание освободились из заточения. Тяжелые цепи с характерным грохотом рухнули на каменный пол, старая проржавевшая дверь узкой камеры с противным скрежетом отворилась, и я, часто заморгав, со свистом втянула воздух в легкие. Испуганно оглядевшись вокруг, я села на мягкий диван и закрыла лицо руками, раскачиваясь из стороны в сторону. Пришло запоздалое осознание произошедшего и роскошная возможность плакать. Я всхлипывала и прикусывала губы, отказываясь верить собственным глазам, ушам и обрывчатым воспоминаниям. Когда на мои плечи легли чьи-то ладони, я вздрогнула и обернулась — Рон понимающе поджал губы, а затем сел рядом и крепко обнял, раскачиваясь вместе со мной. Я плакала навзрыд за все те месяцы, что не могла позволить себе слабость, за то время, что пробыла в спячке и отрицании действительности. Рон знал, что рано или поздно я вернусь, и мне потребуется его плечо, его утешения, его поддержка. Он знал и ждал момента, который наступил в тот день. — Как же жить с таким тяжким грузом? — прошептала я, немного успокоившись и глядя перед собой стеклянным взглядом. Рон не ответил, лишь посильнее обнял меня и ласково провел пальцами по всей длине моих спутанных от ветра волос. — Я видела Джорджа. Рон отстранился и посмотрел на меня, нахмурив рыжеватые брови. Я размазала подсыхающие слезы по щекам и шмыгнула носом. — Не на что там смотреть, — надломлено произнес парень, отчего вновь захотелось расплакаться. — Его словно нет. — Он этого хочет. — В подтверждение я закивала. — Так просто ему не отвязаться от нашего многочисленного семейства, будь уверена. — Рон ободряюще улыбнулся, и я слабо улыбнулась ему в ответ. Когда он успел стать таким мужественным, чутким и внимательным? Когда тот непутевый веснушчатый мальчишка превратился в сильного и решительного мужчину? Война изменила всех. Война подкосила всех. Оказавшись в четырех стенах, я целую ночь пролежала на спине, разглядывая белый потолок, а вместо него мне чудилась битва за Хогвартс, измазанные в крови и копоти лица однокурсников, безжизненные и неподвижные взгляды тех, кто храбро пал в бою. В ушах звенели крики, слезы и самые страшные, пожалуй, два слова в моей жизни — авада кедавра. Наконец, я позволила себе думать об этом, плотно сжав зубы и не проронив ни слезинки — я отпускала эти воспоминания, которые были слишком тяжелы для того, чтобы носить их всюду с собой. На смену болезненному осознанию пришло мягкое смирение, которое ласково обволакивало мой разум и убаюкивало ноющую боль. Наутро уже не хотелось кричать и рвать на себе волосы в порыве истерики. Было одно лишь желание — уснуть крепким и здоровым сном без сновидений. Тогда я думала, что на этом история закончится, и будни потекут в обыденном русле, даруя мне долгожданное спокойствие. Но с этого момента часовой механизм был запущен, а история только-только началась…