Колючая невеста

Занзас не хотела признавать это, но куда деваться, если все настолько очевидно, что закрывать лицо ладонями и говорить, мол, в домике я – просто-напросто глупо. Она понимала, что все зависит от него, от его решения. Ее жизнь находилась в руках другого человека. Занзас напряженно сидела на стуле, из которого, ей казалось, торчали иголки и впивались в ее тело. Как будто бы ей и так страданий мало?! Каваллоне выглядел грустным, потерявшим что-то важное. После того злополучного дня прошло всего три месяца. Однако эти три месяца почему-то пролетели, как два дня и две ночи. Перед ее глазами все еще лежало безвольное тело Савады Тсунаеши, в ее ушах частенько звучали твердые слова Десятой. Занзас, первый раз в жизни, искренне сожалела о своем импульсивном поступке, корила себя со всей присущей ей строгостью, но от этого время не побежит назад и перед ней вновь не встанут две двери. Что толку, спрашивается? - И долго ты будешь молчать? – спросила женщина; она не могла больше выносить его молчания. – Мы с тобой все-таки пара? Сможем ли мы создать через несколько дней новую ячейку общества? – Ее руки сжимали что-то. То ли бумагу, то ли половинку сломанного ею когда-то карандаша – она не ведала. Дино как-то глянул на нее странно, подумал еще минут пять. Он взвешивал каждое слово, не желая сделать больно Занзас, желая лишь высказаться и встретить не ненависть, а понимание. - Я не могу, понимаешь, не могу быть с тобой! – вдруг крикнул он, хватая из небольшой емкости яблоко и швыряя его куда-то. – Я все думал и думал. На протяжении этих трех месяцев я не мог найти себе места. Мне все кажется, что виноват я, что я мог предотвратить эту катастрофу. Я понимаю, что я-то тут совершенно не причем, но что толку от этого понимания! Мысли все равно вьются и вьются, жалят, кусают, мешают спать и дышать жизнью. – Он схватил ее за руку. – Ты не подумай, Занзас, мое чувство к тебе не исчезло, но быть с тобой рядом я не могу. Не могу! Чисто морально, пойми же! Как мы можем наслаждаться своим счастьем, когда Савада Тсунаеши лежит на больничной койке, не имея сил даже встать. Да не то чтобы встать, даже сесть! Она упала так неудачно, что теперь вынуждена лежать парализованным овощем в больнице. Я знаю, ты не хотела этого, ты не желала этого. Какая бы ненависть в тебе не жила, она бы не смогла заставить тебя убить человека так… бесчестно! Но сути это не меняет – наше счастье не может построиться на чужом несчастье, Занзас. – Каваллоне сам страдал также сильно, как и сама женщина. Савада Тсунаеши, когда она, не ожидая такого от себя, появилась на пороге ее палаты, лишь слабо улыбнулась, медленно поворачивая голову в ее сторону. Она простила ее за это, хоть и держалась с ней довольно-таки холодно. Вот что значит всепрощающее небо! Тсунаеши ни разу на нее косо не глянула, ничего худого не сказала, лишь иногда ее пальцы тихонько подрагивали, а крылья носа опасно раздувались. Однако сама Занзас понимала, что ее не винят в случившемся. Женщина пробыла не больше десяти минут, но и этого хватило, чтобы почувствовать себя намного хуже. А Каваллоне ходил к ней не раз в неделю, а три, а то и целых пять раз. Они оба страдали, понимая, что теперь всегда между ними будет стоять незримо парализованная Савада Тсунаеши. - Многим этот вечер аукнулся в темноту, слишком много всего произошло. – Он все еще сжимал ее руку, но Занзас понимала, что еще несколько минут, даже, может быть, часов, и они расстанутся для того, чтобы больше никогда, по возможности, не увидеться и не травить душу. – Хром Докуро умерла, оставив на Мукуро Рокудо их с ним ребенка, Аркадия Петровича Ржевского все-таки убили, убили еще нескольких его людей, среди которых и сильный русский иллюзионист Эдуард Калюжный. Но самое-то главное – Вонгола лишилась Десятой, своей надежды на светлое будущее. Сейчас Савада может лишь давать советы, да и то не всегда. Кто же захочет сыпать ей соль на рану, а? Ее хранители беснуют и лютуют, ходят из угла в угол, дерутся с кем попало, пытаясь на ком-нибудь повесить свою боль и злобу. А еще они ненавидят меня. А я… да, виновата! - Как жить после этого? Как существовать? С таким грузом на плечах, с таким тяжелым крестом и передвигаться-то сложновато, а тут – жить! – Ты слишком ко всему восприимчив. Даже я не пережила все те события так, пропуская это все через каждую клетку своего тела. Да, я никогда так себя не ощущала, но, пожалуй, ты чувствительнее меня, поэтому тебе, может быть, досталось больше, чем всем другим. Я черствая, во мне много зла! Оно все время отмалчивается, а потом как нагрянет – так ничего никого не спасет! - Не надо, Занзас, не стоит так о себе отзываться! – Каваллоне выпустил ее руку. – Никто не виноват во всем, что произошло. Даже Мукуро, решивший в очередной раз вмешаться в события. Он заплатил за это смертью. Рождение было заплачено смертью. Он знал это, знал, что так будет и никак иначе. Но понадеялся, что пронесет или думал, что сможет вытянуть ее с того света, если будет находиться рядом. Но в том-то вся и закавыка, что у него в то время были чрезвычайной важности дела. Никто не виноват. Просто… она будет стоять между нами, она будет пронзать нас бессмысленным взглядом. Больше всего будет мучить то, что во взгляде ее не будет ни грамма укора! Я люблю тебя, бесспорно, больше всех, больше себя, но, однако, я не настроен мучить нас обоих еще больше, чем это будет при расставании! Ржевский не был у нее ни разу. Решил, что так будет лучше. Да, ему жаль ее, он сочувствует ей, но обманывать снова не хочет. Насильно мил никто не будет. Не лежит его сердце к ней, не лежит. От этого становится еще хуже. Раздавило, размазало, но не погасило! Я бы, верно, уже давно потерял всю волю к жизни, а она разговаривает, слушает все, что говорят врачи. В общем, думаю, надеется. - Стой! Я знаю выход! – резко сказала Занзас, хватая его в свою очередь за руку. – Только ответь мне на один единственный вопрос: какова будет твоя жизнь после того, как мы разойдемся, как мы больше перестанем быть чем-то единым, парой? – У нее в глазах замерцала идея, Каваллоне отвел взгляд от ее лица. Все его тело, все его существо тянулось к ней. - Серо, безлико. Погружусь в работу, буду чисто на автопилоте спать, есть и разговаривать с кем-либо. Я выбрал из двух зол меньшее. Лучше уж так, чем мы будет вдвоем изнывать от незримой боли. Наша любовь может извратиться, потерять весь пыл и задор, превратиться в что-то чужеродное, отдаленное и совершенно другое. А так есть хоть какой-то шанс, что мы сможем вернуться в привычное русло и, может быть, найти друг другу замену. - Ты уверен? – Занзас расхохоталась бы, если была бы весела. – Полюбить можно лишь единожды. Полюбить истинно и всем сердцем. К черту жизнь, если она будет без тебя! Скажи да, - потребовала она, сжав его руку. Каваллоне понял, что от его этого решения теперь зависит что-то важное. Занзас что-то придумала. А сможет ли он существовать без нее, без ее томного взгляда, без ее жарких поцелуев, без ее прикосновений, возносящих буквально до небес. - Получай же мое согласие, - прошептал он и сразу же ощутил, как кожа его покрывается огнем. Все произошло быстро, они сгорели в считаные секунды. Занзас применила все свои силы, все свои умения, дабы сжечь их тела быстро и безболезненно. Когда вечером Скуало Суперби зашел в кабинет своего Босса, он нашел лишь две горстки пепла. *** Рокудо Мукуро держал на руках ребенка и наблюдал за тем, как мальчик тихонько шевелит ручками во сне. Определенно, игра стоила свеч! Его сын затмит его самого, сделает множество самых разнообразных дел – злые или хорошие покажет время. Однако за появление великого иллюзиониста он заплатил жизнью любимой женщины. Равноценным ли был этот, скажем так, обмен? Рокудо не мог дать стопроцентного уверенного ответа. Вроде как и наследник его должен быть круче и сильнее его самого, но, в то же время, как без Хром будет существовать его душа? Именно она сдерживала его, обогревала его и держала в каких-либо рамках. А тут – делай, что хочешь, но почему-то уже ничего не хочется. Он помнил, как вцепился в Хибари Кею и заставлял его выговаривать ее последние слова. По словам Кеи выходило, что, даже испытывая нестерпимую боль, Хром не думала забывать о нем, звала его. Однако Рокудо знал, что Хибари лукавит, говоря то, что хотел он от него, собственно, и услышать. Почему так – знал лишь сам Хибари. Он твердил одно и то же, не желая говорить ему правду. Как не бился Мукуро, но выдавить что-то другое он не смог. Пришлось поверить, уверовать всем своим существом. Помнил, как бился в Кокуе, как зверь в клетке, желая кому-нибудь оторвать голову. Он же знал, что так будет, что она слишком слаба, чтобы носить в своем чреве ребенка, обладавшего уже в таком состоянии огромной силой, но он не захотел, чтобы его ребенка носила другая. Чисто из принципа. Он был уверен в Хром на сто процентов, он доверял ей, так как знал, что она, несмотря ни на что, все-таки будет любить его. Почему-то к ребенку у него не было никакой нежности, был лишь деловой подход. Эх… Что бы было, если бы он не вмешался? Неизвестно. Может быть, все сложилось бы по-другому. Однако случилось так, и изменить это нельзя, ничего не изменить. Остается лишь плыть по течению жизни, сетуя на себя и беспрестанно размышляя о чем-то.