Робинзонада Данте

Шёл светлый погожий день. Я гляжу на небо. Нет, не так, сквозь вывернутую наизнанку форму проступает истинная суть. Туман. Над застывшей водой стелется туман. Над ним, в далёкой вышине, висит искорка полуденного солнца. Оно не движется, можно глядеть на него хоть целую вечность — без толку, оно ни на дюйм не приблизится к линии горизонта. Потому что на самом деле его не существует. Солнечный свет — оптическая иллюзия. Если крепко зажмуриться, а потом быстро открыть глаза, на долю секунды увидишь темноту вокруг. Она реальна, как и холод с туманом. Всё остальное — отблеск на ледяных фигурах. Я стою посреди широкого проспекта. Мимо проносятся воспоминания машин, — сами машины вырастают из асфальта, безжизненные, сверкающие, стеклянные. Идею движения хранят и людские скульптуры, — тоже из стекла и льда, пар вырывается из их ртов, проходит через полуоткрытые омертвелые губы… Или то играет воображение? Неоновая реклама пускает короткие синие и красные щупальца в болезненно морозный воздух, что обжигает лёгкие. Магазинные витрины затянуты непроницаемой плёнкой. Тени, неряшливо натянутые на дома, жмутся к стенам. Они словно высыхающие на берегу медузы, склизкие мороки, и одна мысль о том, что через них можно пройти, пробуждает омерзение. Вдаль простирается выхолощенный мир, тянется по макетным дорогам. Из палитры перемигивавшихся когда-то светофоров вымыты два цвета, — незачем оставлять «поезжай» и «осторожнее» там, где есть лишь «стой». Свежевыкрашенные столбы без объявлений подпирают сеть проводов. Граффити не пятнают стены домов округлыми извивами. Ни одной обёртки или пивной банки, ни единой выплюнутой жвачки или брошенного окурка. В мусорных баках живёт темнота, я боюсь приближаться к ним. Отражающий фальшивые лучи иней на небоскрёбах — промёрзших муравейниках, обёрнутых в полупрозрачные коконы, — должен либо растаять, либо ослепить. Но я по-прежнему вижу — думаю, что вижу, заколдован так, чтобы видеть сквозь ночь. Глаза говорят, что на улице полдень, вечный полдень, однако это ложь — вокруг кромешная тьма. На вогнутом небе нарисованы солнечный грош и небрежные обрывки ватных облаков. Надеюсь, они не спустятся за мной. Подхожу к ближайшей скульптуре. Хруст шагов, ломается тонкий панцирь на мостовой. За мной крадётся Он. Оборачиваюсь: никого. Я единственный живой в царстве неизменности. Ветер не оживляет прикосновением замершую траву: его тоже сковали чары вечного сна. Статуя — молодой мужчина с хмурым европейским лицом, пиджак расстёгнут, позолоченная пряжка придаёт поддельный лоск брюкам со стрелками, в руке — копия дорогого телефона. Время покинуло человека на середине разговора. Я касаюсь его щеки, стучу по ней ногтём. Струнный укол, палец обожгло холодом. Ярость. Пинаю, пытаюсь сломать, услышать рассыпчатый звук колотого стекла. Но кокетливая, мнимая хрупкость оборачивается прочностью мемориального гранита. Мужчина прочный, как и весь этот город, как другие города, страны, континенты. Наверняка смеётся надо мной в глубине своей промёрзшей души. Ранки на ладонях, кожу саднит, стужа пробирается в кровь. Тонкие багровые линии сливаются в одно большое пятно, уродливое и липкое, как лужа вина. Укутываюсь в тряпьё, пачкая его. Чувствую дыхание на плече. Едва я повернусь к Нему, Он исчезнет, спрячется в карманном мирке, из которого выбирается для того, чтобы бродить за мной по пятам, не давая увидеть себя, узнать, кто он, избавиться от него. Призрак, терзающий душу, личный мучитель, Он — дрожание воздуха там, где я прохожу. Он — судорога пространства, которая доказывает, что я не в мертвеце и не мертвец. Но порой я сомневаюсь в последнем, ибо даже голод оставил меня в безымянном городе. Я помню, что испытывал его, до того как оказался тут. Помню?.. — Проклятый Дискорд, — шепчу я, — чтоб ты подох в собственном дерьме, ублюдочный шутник. На соседней улице слышится звон битого стекла, нервы окунают в жидкий огонь, их ранят осколки. Нет, разве сейчас?.. Ведь совсем недавно!.. Я в растерянности, пробирает крупная дрожь. До ближайшего укрытия — скованного смоляной гладью холма, куда стая торговых центров загнала часовенку,— слишком далеко. Неудачный побег лишь распалит палачей, удвоит и без того изматывающую пытку. Решаю идти прямо к озеру. Туман догадывается, что жертва сдалась. Он не стремится ко мне, великодушно позволяя явиться самому. Прохожу мимо фонарных столбов, обледенелых скамеек, окаменевших растений и людей. Вниз по лжепалладианской лестнице, ведущей к парку. Перевалочный стан — широкая площадка, останавливаюсь, мотаю головой, надеясь уловить ускользающее движение. Зелёное царство с обеих сторон, иней держится на листьях, как приклеенный. Дай ему миг, и он убьёт все цвета, кроме льдисто-светлого. Но время заснуло, с ним заснула и смерть. Парк. Лукаво ненавязчивый заворот тропинки увлекает всё дальше. Остовы деревьев украшены изумрудно-серым рюшем, — безвкусное сочетание. Какое счастье — ворваться в стерильно-невыносимую тишину хриплым дыханием, растоптать сбивчивыми шагами! Даже Он куда-то подевался. А вот и озеро — потерявшее берега в тумане, в котором рождаются тысячецветные огоньки. Эти искорки слипаются в картинки, сцены, воспоминания. Вновь и вновь рождаются они, без цели и смысла, вновь и вновь ждут, чтобы в них вдохнули жизнь. Но никто не готов разделить с ними былое. Поэтому им нужен я — выдоить остатки энергии, заставить раз за разом наблюдать одно и то же. Озеро — единственное место, где сохранился осколок времени, зубчатый, кровожадный. Оно заботливо хранит то, что я так страстно желал вырвать из сердца. Ублюдок Дискорд, в ту же секунду, верни в ту же секунду! Дотошная, въедливая, злобная тварь. Я ступаю на лёд. Туман впереди редеет, давая дорогу, но смыкается по бокам и за спиной, отсекая пути к бегству. Я шагаю по выточенной тропе, не обращая внимания на треск, доносящийся снизу, и шёпот, доносящийся позади. Призраки, зациклившиеся на самих себе, выброшенные хозяевами обломки прошлого, стекаются со всех концов озера. Они приветствуют меня — невольного мессию, который даст дымчатым фигурам миг подлинной жизни в своей голове. И я продолжаю идти по воде, окружённый сонмом поднятых мертвецов. Из незаживающих ранок на ладонях сочатся густые капли. От пронзительной синевы льда ломит глаза. Постепенно обрисовывается контур острова — цели моего путешествия, места, куда меня обычно приносит туман и куда сегодня я иду сам. То, что издалека казалось нагромождением глыб, превращается в каменные статуи, композиции скульптур. Десятки эпизодов, сотни законсервированных часов. Тело бросает в жар, быстро выпитый жадным и едким, как уксус, воздухом. Бросаю взгляд вверх, на бесполезное солнце, которое не в силах оставить отпечаток на внутренней поверхности век. Спустись, выжги всё дотла, уничтожь, испари до последней молекулы, дай мне покой, взываю я мысленно. Оно безмолвствует. Грубая четырёхступенная лестница, выточенная природой из цельного куска базальта. Последний шаг — на приступок. Я медлю, зная, что туман накинется на меня, стоит ногам ощутить скользкий бугристый камень. Утянет вверх, растворит в студёном мареве. Он стоит позади. Его стылое дыхание убыстряется от нетерпения, обжигая мою шею. Страшно. Проходит минута, другая, я стою с поднятой ногой, мышцы дрожат. Он не выдерживает первым. Толчок в спину — падаю, крик не покидает горла.

~

Во рту ощущался мерзкий овсяный привкус. В руке была стеклянная розочка. На полу лежала Твайлайт, её шёрстка и платье жадно пили вино. На пьедестале сверкали Элементы. Фантом оперся о стену, рассматривая их усталым взглядом человека, выполнившего наконец тягостную обязанность и ещё не до конца поверившего в свободу. Я бросился на него, не думая, поглощённый вспышкой гнева и отчаянным желанием восстановить невосстановимое, повернуть время вспять, воскресить умерших… Удар — в животе расцвёл огненный цветок. Дыхание перехватило. Я согнулся, осел, молясь, чтобы боль исчезла, обернулась обычным кошмаром, а я суматошно сел в постели, полуослепший от неожиданности и ярких видений. Весь этот день должен был отправиться в мусорную корзину снов. Изо рта свесилась ниточка слюны. — Видишь ли, в чём дело, дорогой Робинзон, — сказал Фантом, невидимый сейчас оттого, что моё поле зрения ограничивалось серым камнем пола и хвостом убитой единорожки, — борьба на кулаках с тенями — бесполезное и опасное занятие. Даже мельницы не так вредовозможны, ведь при драке с ними ты всего лишь колотишь воздух, а тут мог бы и руку сломать, если бы попал в стену. Так уж вышло, что мы привыкли таиться в щелях кладки, бродить по забытым лабиринтам скрытых ходов, сквозняком проникать за запертые двери — метафорические и реальные. Мы привыкли постоянно вжиматься в твёрдые вещи и оттого приобрели определённую основательность. Неплохая цена за поистасканную должность доппельгенгера, не находишь? Пожалуй, сейчас ты вообще мало что найдёшь. Он извинительно кашлянул и принялся расхаживать из стороны в сторону, прочертив основательными шагами тропинку от двери к шкатулке с артефактами. Порой его движения замедлялись, когда он перешагивал через винную лужу. — И в подобном мы не одиноки, — продолжал он. — Взять тех же людей. Вы как сосуд, которые требуется наполнить моралью — любой, неважно какой, иначе вы приобретаете лёгкость и начинаете опасно трястись при приближении мельчайшей угрозы. Того и гляди разобьётесь! Он остановился рядом со мной. Я увидел испачканные в лесной подстилке ботинки. На них налипли иголки, одинокий бурый листок с россыпью выеденных гниением дырочек обосновался на носке. Фантом издал лающий смешок. — Стадный образ жизни делает своё дело. Чтобы вы не перегрызли друг другу горло, начинка должна быть приблизительно одинакова… Но и это не спасает. Следовательно, есть что-то ещё. Например, суть наполнителя, то, из чего он сделан. И первая же мысль: добродетель! Нет-нет, я не собираюсь распаляться о ней и пороке, на то существуют труды почтенного маркиза… Который, впрочем, в решающий миг не смог отвернуться от нравственного зёрнышка, спрятанного глубоко-глубоко в его развращённой душе, и пощадил родных. Этим он предал свои же слова: если уж решился идти по пути падения, никогда не сворачивай с него. Порок умеет мстить. Что ж, ему довелось проверить свои же слова… Но я всё-таки отошёл от дела. — Зачем. Убивать? — В лёгкие проник воздух, пробудил их к жизни, и я закашлялся, захлёбываясь, едва не выблёвывая внутренности. — Ох, ты всё об этом! — цокнул языком Фантом. — Чепуха, вздор. Убил или не убил — это, в сущности, совершенно неважно. Люди привыкли видеть жизнь до глупости простой, ведущей от рождения к загробной жизни прямой. Маршрутная нелепость мысли, заезженный трамвайчик ползёт по давно проложенным рельсам! Но куда вы на самом деле идёте? Никуда. Сидите дома, в привычных стенах, размышляя, что там, за дверью. Выглянуть в окно — запросто, вот только вместо него поставлено зеркало. Стоит вам почуять крохотный сквозняк, воздух той стороны — как вы суетитесь, как стараетесь заткнуть нечаянную щель! До поры до времени дверь закрыта, но распахнуться она может в любой миг, лишая всех планов, перечёркивая штрихованный путь, который вы уже продумали до мелочей. Загробное и реальное находятся в одной плоскости, и разум, чувствуя опасную близость, выстроил целую систему перегородок, ограждений, препятствий к пониманию этого. Небесное царство, да возрадуются нищие духом! Где-то высоко-высоко — или низко-пренизко, если вести себя недостойно, — но ни в коем случае не рядом. А ведь из-за подобных иллюзий и возникают неприятные привязанности. — И разве не выцветают порок и добродетель там, где скрипят несмазанные — судьба редко предупреждает, но ты не ценишь её дар — петли? Разве не размывается между ними грань? В таком случае ловкий человек бессознательно играет моралью, идёт на сделки с совестью и закрывает глаза на многое, чтобы иметь шанс открыть их впоследствии. А ты, упрямец, ждёшь, пока тебя не подтолкнут, не подготовят почву. И всё равно упрямо желаешь вдохнуть ещё разок приторно-тошнотворный — что, впрочем, всего лишь очередная иллюзия из тех, которыми привыкли забавлять себя разумные, — воздух той стороны. И чем, позвольте спросить, ты оправдываешь это? Дружбой, которой ты чурался так долго, которую придумал в последний миг! Подумать только, выдавать привычку к улыбчивому и обходительному тюремщику за дружбу! Услужливость не помешает ему в нужный час повести тебя на эшафот, не обольщайся. Вот истинное безумие, страсть к саморазрушению — неприспобляемость к обстоятельствам, уж прости за словесную глыбу. Против такой напасти не спасёт ни бегство по воде, ни искусство стругать прочные двери, можешь мне поверить. Я молчал, разглядывая ложбинки меж плитами. Там, где пол не тронула винная порча, он был начищен до блеска — Джакомо наверняка гордился каждым дюймом, отвоёванным у нечистоплотности Нобли. Оцепенение сковало тело, и лишь отголоски сверхновой, пульсировавшие чуть ниже солнечного сплетения, были очагом какой-никакой, а жизни. Фантом продолжал бормотать, изредка срываясь на патетичные возгласы. Он искренне и воодушевлённо нёс полнейший вздор. Ведь я не сходил с ума, лесное отродье убило Твайлайт и думало, что теперь я покорён, съем любую его сказку. Но на Земле оно исчезнет. Тёмная магия Вечнодикого леса высвободила мои худшие черты, усилила стократ и воплотила в гротескном облике. Зачем? Что движет Фантомом? Какие у него планы? Главное — не вслушиваться в слова, пропускать мимо ушей ложь и действовать по-своему. — Что толку лить воду, когда актёр плох, а зритель туп? — доверительно прошептали в ухо. Я вздрогнул, и ощущение чужого присутствия пропало. Когда я поднял голову, то обнаружил, что Фантом покинул нас. Мысли теснились в голове, как клубок жирных, лениво шевелящихся червей. Я пополз к неподвижной Твайлайт, вывозился в вине, с холодком подозревая в нём примесь крови. От моих прикосновений на платье остались отпечатки. Причёска единорожки рассыпалась, и освобождённая грива… …Ох, сколько хлопот с кроликами и зайцами! Когда же они научатся жить в мире? Похоже, пора признать: никогда. Непоседы вечно лезут туда, куда не надо. Так, надо собраться. Того и гляди кинутся друг на друга. Энджел, как обычно, выгораживает своих. Почему бы им просто не договориться и разделить опушку? Нет, обязательно надо поссориться и… это что, ссадина?! Они уже и подраться успели! Негодные создания, и кто зачинщик? Кролики? Нет, зайцы?.. М-м-м, и кто говорит правду? Энджел… его спрашивать бессмыс… А кто это там? Кто-то вышёл из Вечнодикого леса! Энджел, зови Твайлайт, а вы убегайте… Ой, он упал. С ним что-то не так? Надо помочь. Какая тут высокая трава, как бы не потерять… Вот он. Ух ты, это одежда? Может быть, он не злой, как волки… Ой, он весь в крови! Так, вы, помогите тащить, нужно срочно перевя …освобождённая грива влажно блестела, окружённая багровым ореолом. Я почувствовал, что моя рука чуть приподнялась и опустилась. Твайлайт дышала! Неровно, почти незаметно, едва вбирая в лёгкие воздух, но дышала! По телу прокатилась горячая волна, с грудной клетки будто убрали десяток фунтов. Ошеломлённый, с закружившейся от внезапного облегчения головой, я засмеялся. Счастье и вина боролись в душе, раздирая её на части, и требовалось хоть как-то выпустить внутреннюю бурю. Смех ещё не погас на губах, когда я залез под платье, провёл по мягкой, шелковистой шкурке, с упоением отмечая каждый слабый вдох и выдох, живость плоти, и вспомнил священника, спросившего, какова на ощупь дружба. Вспомнил его закутанную в сутану фигуру, тихий голос, пронзающие глаза и смирение, с которым он принял мою трусость. Вспомнил сумрачную атмосферу собора, огненный, выбивавшийся из её настроя платок одинокого прихожанина. Прошлое слилось с багрянцем настоящего, по телу расползлась липкость, и я вновь очутился в резко пахнущей алкоголем луже. Я аккуратно ощупал голову Твайлайт. На затылке обнаружился вспухший овал шишки, его венчала ранка, откуда нехотя сочилась кровь. Единорожка могла получить сотрясение мозга, нужно как можно быстрее сообщить кому-нибудь… О чём? О том, что её ударил Фантом? Но розочка была в моих руках. Что скажет пони, открыв глаза? Кого обвинит её указующее копыто? Я поднялся на ноги, шатко потоптался на месте. Остаточная боль ещё колола живот, но её можно было терпеть. После пары неудачных попыток поднять Твайлайт я перетащил её поближе к кровати, туда, где было сухо. За ней увязался мокрый след, прерывистая дорожка, на которой плясали огоньки магических светильников. Я устало присел на постель. Под руку попалась подушка, которую я подложил под голову Твайлайт. — Вот так, теперь гораздо лучше, — сказал я. Что делать теперь? Ждать, пока нас не обнаружат? В этом не было смысла. На периферии воображения возникло серое коробочное здание — образ слитых воедино тюрьмы и больницы. Оправдаться не выйдет, стоит Селестии вглядеться мне в глаза, и я выложу всё. Страшная участь. А рядом, на постаменте, подсказывая решение всех проблем, грудились Элементы. Ожерелья переплелись, словно их уже касалась беспокойная рука, и нелегко было понять, где кончается одно и начинается другое. Комок золотых змей, могли ли они жалить, как настоящие? Выпуклые драгоценные глаза горели в ожидании. В голове зашумело, её начало клонить вниз… Всё же неистовая страсть Энжела лезть туда, куда не просят, отдаёт настоящим психопатизмом. Вежливо просим Флаттершай убрать его подальше — есть. Так, теперь можно взглянуть на объект. Сосредоточиться… Предварительный статус: потенциально опасен. Предварительный полевой анализ: м-потенциал нулевой, реакция Виспа аналогична, за исключением незначительных аурных флуктуаций; странно, К-составлящая ауры имеет чётко выраженную структуру с багровыми оттенками на кромке. Они и реагируют на импульс. Внешне существо напоминает минотавра петиткорнового, сходство усиливается благодаря строению первичных половых признаков (параллельно: шанс выполнения других функций данными органами сравнительно невелик в силу преимущественно магического происхождения девиантов), но другие параметры (параллельно: в частности, полное отсутствие рогов, копыт) указывают на… У него повреждена рука? Статус объекта: опасен, рекомендуемы узы Бёрдеда. Кто знает, что взбредёт в голову выходцу Вечнодикого, да ещё …и я встряхнулся, прогоняя слабость. Решать нужно сейчас, иначе… Внизу послышался слабый шум. Кто-то взбирался по лестнице. Я на подгибавшихся ногах подобрался к двери, приник к ней. Они уже знают? Нет, это всего лишь Джакомо и Нобли. Должны быть они, иначе я пропал. Бежать, накрыть лужу, передвинуть Твайлайт за ширмы, спрятаться в бесконечности башни, выпрыгнуть из окна… Я разогнулся, отступил на несколько шагов. Звуки обрастали подробностями: путаный топот нескольких пони; одинокий голос, то и дело порывавшийся запеть, но замолкавший на середине строки, будто его одёргивали. На площадке пони остановились, кто-то невнятно забормотал, и под шелест одежды громко лопнул мыльный пузырь поцелуя. Дверь легко распахнулась, и в комнату ввалились двое. Нобли с пьяной неистовостью целовал Джакомо, передними ногами обнимал его, прижимая к стене, гладил взъерошенную гриву, неуклюже пытался содрать камзол. Единорог слабо отбивался, в его загнанных глазах влажно блестела смесь отвращения и страсти; любовь сквозь слёзы, любовь, упивающаяся слезами. Тяжёлое дыхание прерывалось возбуждённым шепотом Нобли. Причмокивания с мокрой нотой осаживались на стенах, делая их сообщниками звериной — нет, людской, сугубо людской! — похоти. Неужели и это — я? Нет-нет-нет, невозможно, я не приносил, не проносил, не желал этого! Пьяный экстаз, остатки прянично-невинной Эквестрии обваливались в мутную воду порока, как утёс с вымытым основанием. Сперва Джакомо не замечал меня — его взгляд проходил сквозь, затуманенный набегом Нобли Сьюинга. Я был для него частью обстановки, статичным фоном, который сейчас ничего не значил. Но стоило пошевелиться, и его зрачки уловили движение. В мгновение они заняли почти всю радужку, рог загорелся, магия охватила Нобли, отрывая пьяницу от Джакомо. У единорога была прокушена губа, на ней застыла капелька крови. — Ч-что? — пробормотал портной. Джакомо махнул копытом в мою сторону. Злость и смущение рдели на его щеках. — Провалиться мне в бездны Тартара, что ты тут забыл?! — воскликнул Нобли, увидев меня. — Какого сена… Он замолчал, увидев, что мой мундир испачкан в красном. Кривая ухмылка застыла на его мордочке. — Проверь за ширмами, — произнёс он — Кажется, в полку дурачков, поплатившихся за доверчивость, прибыло. Единорог, напоследок сковав меня магическими путами, неслышно скользнул вперёд, исчез за перегородкой. Нобли зажмурился, вздохнул и сказал: — Выпить бы. Надеюсь, это кровь. Я не держу у себя плохого вина, знаешь ли, и обливать прекрасным прошлогодним «Marqués de Riscal» шпионов-тупиц… Я не мог говорить: не хватало воздуха. Вернулся Джакомо. Он левитировал осколки бутылки и пару волос из гривы Твайлайт. — Прямо по голове, значит? — спросил Нобли, едва взглянув на них. — И всё разлито? Джакомо кивнул, и Нобли зарычал от ярости. — Придурок, мог бы хоть дубинку прихватить! — Он развернулся и примерился было ударить задними ногами. Но в последнюю секунду, когда я уже приготовился — насколько хватило фантазии — к всепоглощающей боли, хрусту ломаемых костей, темноте того света, передумал. — Ты ведь от одного пинка окочуришься, дохляк. Чтоб тебя, в горле сухо, как в треклятых саваннах зебр! — Нобли отправился в жилую часть, оставив меня в «прихожей» наедине с Джакомо. Тот склонил голову набок, и я почувствовал, как сжимаются магические оковы, выдавливая сипение, как рвётся перетираемая кожа на руках, как в голове бьёт гулкий колокол крови. В глазах единорога светилось любопытство натуралиста. Зрение застила давящая чернота. Я пропустил момент, когда портной вернулся. Услышал лишь дружелюбное порицание, донёсшееся будто из-под многофутовой толщи воды: «Полегче там!» — и сеть ослабла, давая возможность глотнуть воздуха. Постепенно пелена рассеялась. Я увидел Нобли, приникшего к кубку, и Джакомо, который наблюдал за моим возвращением в мир живых с усталой улыбкой. — Дай ему говорить, — бросил земнопони, покончив с выпивкой. — Она жива? Голос восстановился не сразу. — Да. Почему он не проверил сам? Вероятно, у него были дела поважнее. Движение воздуха обжигало грудь, бешено колотилось сердце. — Задохлик. Теперь придётся положить на кровать, мочить полотенце, возиться, а то дра-дражайшая принцесса не оценит. Впрочем, если тебя поймают, это зачтётся. А поймают тебя наверняка, ведь работаешь ты со скоростью прерапи… преррари… препарированной лягушки. Неужели у вас все такие? — У вас? — У человеков. Неужто нашлось никого получше? — Нобли икнул и уронил кубок на пол. Джакомо нахмурился, и земнопони хмыкнул: — Что? Всё равно тут не протолкнуться будет от народу, всё извозят. Лекари, стража, придурки-придворные, которые захотят показать свою скорбь и сочувствие… И ведь надо же тебе быть таким кретином? Пропажа Элементов, исчезновение гостя, которому они доверяли, ранение личной ученицы — какой удар по Селестии, удар промеж ласковых, мудрых, светящихся всезнанием глаз! А если кома?.. Так и вижу Селестию у больничного ложа этой как-её-там… Ха, не всё способна исправить магия! Не такая уж она всемогущая, и обладать ей… — Он запнулся, выругался. — Помнится, где-то здесь валялся мешок. Он скрылся за ширмой, и вскоре оттуда послышались звуки поиска в представлении Нобли — громогласное переворачивание вещей, бульканье жидкости, грязная ругань. Минут пять спустя Джакомо, покосившись на меня, отправился помогать ему. С ним дело пошло куда быстрее, и вот — они вернулись. Единорог нёс опухшую сумку, в которой что-то позвякивало. — Ума скомкать это добро у тебя хватило, а вот смыться пораньше — нет, — проворчал Нобли. Джакомо положил суму около двери. — О нас не беспокойся, если вдруг приспичит, — сказал портной. — После открытия кармана тут столько помех, что небольшую волшбу Джакомо, как и твой след, им ни за что не учуять. Но я бы не рассчитывал на недогадливость Селестии: она в два счёта поймёт, кто стоит за кражей. Некий че-ло-век, — он покатал последнее слово на языке, как пробу изысканного вина. — Я даже не знаю, жалеть ли, что тут везде экраны. В конце концов, острота чувств не может поспорить с глухой, выедающей душу ненавистью, дистиллированной временем. Хороший выйдет напиток, покрепче виски! Он ушёл? Да, хлопнул дверью, болван сеноголовый. Ещё бы, не его ведь дом. Да, с таким жильцом и хлопот не оберёшься! О-о-о, ноги, как гудят ноги! А сяду-ка я в кресло. В таком и заснуть запросто можно, но зато какое мягкое, какое нежное! Но спать нельзя, ещё столько забот: завтрак для Пли, уборка, а потом припрётся дурак и будет умолять дать ему поесть забесплатно. Что о плохом? Сейчас бы ноги погреть в тёплой водичке, озерной или хотя бы бассейной, как тогда, в тридцать втором… или двадцать третьем? Как мы были молоды, молоды и веселы! Нужно не забыть заказать сыра, почти не осталось сыра. И Пли, моя маленькая Пли как она смеялась, когда ей удавалось застать меня врасплох и как следует облить! Куда всё исчезло? Бедное дитя куда пропал твой смех? Готова поспорить она подкармливает этого негодяя, а сыр всё дорожает и дорожает. Что мечтать прошлое заросло и удаляется всё дальше, а сейчас только это кресло, глаза закрываются голова свешивается набок к сыру надо бы хлеба найдено чудо-лекарство возвращающее молодость и разум о Пли мы снова здоровы и молоды как тебе посмотри на нас завистливо косятся кобылки а жеребцы оглядываются улыбаясь вслед почему ты молчишь не молчи опять твоя улыбка кто из нас старше сколько в ней терпения темнота неужто ты снова о тех следах я не понимаю ничего не Путы исчезли. Ноги подогнулись, и я лишь чудом устоял. Запястья нестерпимо жгло, я принялся растирать их, разгонять застывшую кровь, морщась от боли. — Придурок, ты ещё тут? — желтоватые, с прожилками глаза Нобли превратились в две щёлочки. — Выметайся немедленно. И лучше бы тебе иметь подземный ход прямо в свою паршивую страну, фонить эта дрянь будет нещадно. — Почему? В ответ Нобли ухмыльнулся, и я почувствовал жар магии Джакомо. Их терпению подходил конец. Я схватил сумку и выбежал на лестницу.