Любовь такая разная

Это как ногтями по стеклу. Глупо. Бесполезно. Безответно. Если бы он только любил её, она бы покупала арбузы ему хоть каждый день. Только бы заполнил эту пустоту. Пустота затягивала её всё глубже и глубже, грозясь разорвать на тысячи маленьких никому не нужных. И хватит на неё так смотреть. Не святая, слишком простая. Не уследила, не предупредила, а ведь, казалось бы, самый близкий ему человек. Самый близкий ему? Из её груди теперь можно вырвать лишь тяжкий вздох. Эти сантиметры не имели никакого значения, когда их разделила великая сила, и это отнюдь не человеческие чувства. Когда её тысячами маленьких игл-скальпелей пронзил снисходительно-одобрительный взгляд. Снежинки касались щёк и легонько покалывали кожу. Снег в конце марта – это немного грустно. Они все, кажется, заблудились во времени, застряли между вчера и сегодня, сомневаясь, что завтра когда-нибудь настигнет их. Она гладила его по снежной макушке, с грустью думая о том, что ей не суждено стать его девушкой. Слишком разные, у снежинок узор тоже не повторяется. Она смотрела в тёмный потолок этого дикого города, и ей казалось, что снег – это перхоть, падающая с небес. Она не понимала, ловила ртом кричащие от ужаса снежинки, и ей было уже всё равно, что они чертовски похожи на перхоть. Он сидел у неё под боком, родной и хмурый, словная маленькая туча, зацепившаяся за шпиль одного из зданий. Она могла бесконечное множество раз, будто бы случайно, касаться его руки своей ладошкой, могла долго смотреть на него, на дорогой сердцу профиль. Но как же ей хотелось зарыться лицом в его пушистые, тронутые лживой сединой волосы… В его глазах было что-то серьезно-мечтательное. Немного грусти, немного озабоченности. Милая морщинка на лбу. Они были слишком не похожи. Слишком разные песни пели, оставаясь наедине с собой: он о Вечном, а она, как последняя дура, о земном, искала в его волосах запахи арбуза и слив, а на висках – дорожки, протоптанные сбежавшим от них детством. Четыре руки, две тёплые варежки, одно хмурое снежное небо и такой льдистый мальчишка. Мелодия получается грустная, но не скучная, не тяжёлая. Запевает метелица, подвывают городские шавки. Ей хочется, чтобы он подарил ей веточку душистой сирени и лёгкое прикосновение тёплых губ к вмиг запылающей щеке. Взгляд, полный нежности, с толикой уже не братской любви. Скоро зацветёт сирень, созреют сливы. В сливового цвета глазах не останется влаги, и нежно-фиолетовая веточка в хрустальной вазочке начнёт тихо увядать. Слёз нет, нельзя плакать. И струйка арбузного сока юркой змейкой сбежит по его подбородку, и закричит что-то несчастное внутри той, кого он так и не научился любить. Руки странным образом переплетаются в попытке согреться. Они уже давно стали чем-то нерушимым, неделимым. Она уже устала жалеть об ушедшем детстве, предателе-шефе. Но упрямый взгляд бирюзовых глаз из-под вечно хмурых бровей и дальше не оставит её в покое, заставляя загнанное в угол девичье сердце менять ритм, в тщетных попытках поймать его волну. А небо над ними всё такое же бессовестно-стеклянное, закрыло собой вход в пахнущий арбузным шампунем Рай. Он не любит, она преданно ждёт, карауля у его кабинета, пытаясь вырвать из истерзанной души сорняки старой, глубокой привязанности. Она устала, а потому почти ненавидит. Он смотрит на упёртую девчонку, слишком похожую на своего старшего брата. А ведь они все слишком разные, но на снежинки не похожи. Разве, что умирают также быстро, сгорая в мгновение и оставляя после себя лишь робкие воспоминания и странный запах. Она решилась идти за ним куда угодно. Только с ним, с удивлением замечая, как тают сантиметры разницы в их росте. Может если она станет ближе к нему, то они станут по-настоящему близки? Приятные мысли греют не хуже вязаных варежек. Вот только. Только всё это глупо. Бесполезно. И теперь уже безответно.