Любовь такая разная

Никогда она не была королевой. Не чувство, в изгибе смуглой спины, в особой манере держаться с другими, в тяжёлом, неискреннем молчании. Никогда она не была королевой – её судьба, её злой рок, носить доспехи на нехрупких плечах, мазать кровью серый песок, быть не женщиной, нет, - рыцарем. Она не искала другой судьбы, только того, кому могла бы служить, ради кого могла бы жертвовать собой бесчисленное множество раз. Жертва для неё уже привычка, приевшаяся за те считанные бесконечности, что она провела в подлунном мире – в искусственной серости белого города. Белый бог, холодный, словно высеченный из мрамора, подарил ей немного того самого смысла, которого ей так давно, так безнадёжно не хватало. И белые колоны мёртвого дворца, и его каменные своды и арки переходов, всё стало немного терпимее, даже роднее. Уже не так манил серый, окроплённый кровью песок, не кричал призывно пустынный, дикий ветер, не хотелось бросить всё, кроме верного клинка и бежать, пока есть силы, снося головы врагам, ступать по их изуродованным телам. Теперь можно жертвовать. Это уже не привычка – зависимость, нужда, сжигающая её изнутри, застилающая пеленой изумрудные глаза в обрамлении пушистых светлых ресниц. Королева? Нет, рабыня. Для неё принести что-то в жертву, так же естественно, как дышать. Но кому нужна её жертва? Взглядом, словно кнутом, по красивому лицу. Мой господин, хозяин, король. Бог, застывший белой кляксой на чёрном покрывале её жизни. Когда-то она жила, теперь – существует. Она молчала, отводила взгляд куда-то в сторону, но сердце уже ёкнуло, упало в пустоту где-то внутри её тела. Пустота – это почти красиво и даже не больно. Она смирилась с этим ещё несколько вечностей назад, когда не было Богов и Королей. Королева? Она мечтала жертвовать собою и приносить им победу – трём подопечным, которые стали для неё семьёй, и белому Богу, самому настоящему и доброму из всех, что повстречались на её пути. Кажется, он был готов принять её жертву. Если, конечно, ей будет легче. Бог пожалел для неё осколка души. Даже маленькой крупицы этого странного, эфемерного чуда. Она смирилась с этим, она даже простила его. Потому что тот бог был ненастоящим, единственный кого она признала – это белый клоун, с холодными глазами, который нарисовал многих ей подобных, поставил их на ноги. Заставил жертвовать. Жертва – это слишком прекрасно. Жертвовать – почти любить. Если научишься любить, то сможешь жить. Не просто дышать – чувствовать. А души всё не было, и тяжёлая костяная маска давила на лицо, грудь, скрытая под белой тканью короткой, излишне откровенной куртки. Бог смотрел на других из этой жалкой кучки людей, задержал взгляд на ней. Ей было тошно и невыносимо душно чувствовать бесстрастное и расчётливое внимание узких глаз цвета корицы. Белые стены и потолок грозились рухнуть. “Небо рушится”, - сказала ей её подруга, когда впервые увидела трёх беглых идиотов, решивших перевернуть мир с ног на голову. Чёрное-чёрное небо в белых разводах и с белой кляксой полумесяца на нём. Подруга любила то странное, неразговорчивое небо. Такое же тяжёлое и неискреннее, как блеск изумрудных глаз, путающийся в светлой паутине длинных ресниц. Такое же лицемерно-немое, как никогда-не-королева. Она давно уже и не рыцарь – просто жертва, запутавшаяся в себе, запутавшая саму себя. А белый Бог смотрел на неё с высоты своего накрахмаленного величия, небо рушилось, и что-то в груди в который раз заводило свою тоскливую, полную горечи песню. Она попросила бы его отвернуться, чтобы он не видел, как неведомая сила рвала её на куски, на тысячи маленьких кусочков, но не могла – боялась, трепетала, да и, вообще, она была всегда лишь глупой, немой. Отчего-то она всегда была женщиной. Невинные боятся. А её бог был всё так же иллюзорен и чист. Смотрел всё также свысока, насквозь. Она пряталась за пушистыми белёсыми ресницами, подтягивала горло куртки ещё выше, надеясь стать хоть немного незаметней, хотела потерять свой цвет, стать прозрачной. Бог не прощает чужих ошибок, Бог правит балом, Бог играет с чужими судьбами. Бог стал настолько силён, что ему уже не нужны откровенные жертвы женщины без души и с глазами цвета боли. И когда ей доведётся умереть, умереть глупо и неправдоподобно, она не будет ни о чём сожалеть, только безмерно удивляться. Кровь самого красивого и чистого цвета будет падать с небес на горячий пыльный асфальт давно ставшего чужим мира. Она будет просто сгорать, седым пеплом оседать на крышах многоэтажек. Но всё это будет когда-нибудь потом. Женщина с душой наизнанку внимала проповеди своего застиранного до дыр Бога. Рушилось небо, нелепо дёргалась корона из проволоки, висевшая на столбике её вечно пустой кровати. Кипел от ярости её клинок, жаждал крови, а в груди зарождалось новое, незнакомое чувство. Взгляд – росчерк пера, и она вновь падает вниз, в глубину его глаз.