Любовь такая разная

Её жизнь надломилась, полетела в Тартарары так же, как однажды раскололся этот город, когда он взмахнул клинком. Честное слово, она не просила такого счастья. Облака пыли, ошмётки бетона, клочья газет по тротуарам, тонкая струйка крови, змеёй сбегающая по её виску, руки по ветру – всё это казалось ей чем-то далёким и неправдоподобным, словно искусно выполненная гротескная зарисовка, калечащая воображение своей правдивой абсурдностью. Он, наверное, даже не посмотрел в её сторону, даже не подумал о ней, о когда-то самой любимой женщине. Может, в самый последний момент, когда её лицо исказила гримаса нечеловеческой боли. Он улыбнулся, этот чудной чудак. Ей всегда нравилось звучание его имени – было в нём что-то колкое и змеиное, под стать ему самому. Она улыбалась, прижималась к нему, целуя его лицо, шептала что-то бессвязное ему на ухо. В тысячный раз звала его по имени. Его имя твердила словно приговор. Он молчал – думал о том, что нужно подготовить отчёт для шефа и оттереть, наконец, кровь на плитке в ванной. Она страдала, потому что любила сильнее, чем ей этого хотелось. Его руки были едва ли теплее бледно-голубой, вечно влажной плитки. “Холодный”, - мысль, болезненная и уставшая, посетила её. В красивых серых глазах дикая скука, потом едва ли не ужас. Она потрепала старого друга по серебристым волосам и поднялась на ноги. Негромко захлопнулась за ней дверь, разделяя их слишком непохожие миры. Он остался один, как и хотел. Только за спиной маячила тень, которого благодушный «он» сожрал сегодня на обед. Приятного аппетита. Она не просила такого счастья. Будучи вечно молодой и вечно пьяной, она была вполне довольна жизнью, а солнечные лучи с завидным постоянством путались в её роскошных волосах. Небо было словно полотно, сотканное из полевых васильков, а он… он был всё также бездушен, словно и не осталось в нём ничего от того мальчишки, что когда-то спас ей жизнь. - Любишь печенье? Вопрос милый и милый, так трогательно звучащий из уст. Хорошо ли, что эта очаровательная малышка водится с этими амбалами? Она задумчиво посмотрела куда-то сквозь обитую старой вагонкой стену. Печенье разломилось, и пара крошек упала на чёрную ткань одежды, точно как слёзы в тот день, сбежавшие по её бледным щекам, исчезнувшие в складках простого чёрного платья. Она не просила такого счастья, а белая роза в её сухих, уже давно не молодых руках, выглядела жалко и понуро. Она не успела сказать слишком многое, а платить за это будет, целую вечность и ещё пару секунд – ровно столько же, сколько она видела его смерть перед своими глазами. Нелепо, правда. Любила ведь, хотела сделать его счастливым – сломалась. Вспыхнула когда-то чертовски давно, а теперь тлеет под его холодным взглядом. Никаким. Мёртвым. Нет, стойте. Она не хотела верить в то, что уже конец фильма и начались титры. Она придумала. Коматозный. Да, это ведь немного легче, нужно просто подождать, пока он не очнётся, и снова по новой – вместе, играть друг с другом в давно не детские игры, менять маски, разбивать костяшки пальцев в кровь от бессильной ярости и злобы, потому что в итоге заигрались, забылись, оступились и рухнули вниз, переломав все кости на ступенях, ведущих на ту самую гору, открывающую путь в Эдем. Поминальный алтарь стал её лучшим другом, маленькой отрадой. Она проводила у него бесчисленные часы, заворожено смотрела на старое фото одного чертовски чудного друга. В застывших глазах ещё искала проблески жизни. Пусто, а с кухни доносится запах гари. Он никогда не любил домашнее печенье. Окровавленная рука лежит на животе, глаза в небо, золотые волосы и грустные мысли по ветру. Коматозный, это же почти живой, да? Непонимающие взгляды других, но в которых легко можно увидеть облегчение. Они не страдают, даже её подруга, по роковому стечению обстоятельств лишившаяся руки, не чувствовала такой адской боли, такой пустоты, такой ущербности, когда хочется лезть на стену, когда готова разорвать грудную клетку голыми руками, только бы вышла эта чернота, этот жар, пожирающий гниющие внутренности. Гниющую, смердящую душу. - Эй. Она отвернулась от него, закрыла лицо руками, но тут же попыталась заткнуть и уши. «Не делай мне больно, только не делай мне больно», - сверлила виски отчаянная мысль. - Эй, знаешь, я... Она уже готова была разрыдаться, закричать, только не было его короткого «люблю», о котором она мечтала всю жизнь, которого боялась больше самой настоящей смерти, было только холодное «я ухожу». И ничего, пустота, правда. Когда за ним закрылась дверь, когда ночь тёмно-синим занавесом укутала весь город, она позволила себе заплакать. Всего самую малость, но горло уже не так першило, не так бешено колотилось сердце, не вырывались из груди сдавленные стоны. Она увядала с тех пор, как его не стало. Нет, не тогда, когда он впал в кому в её воспаленном сознании. Она начала сгорать в тот момент, когда он растворился в черноте, разинувшей свою пасть посреди ясного неба. Ей просто нужен холодный душ, чтобы остудить голову. Она же знает, что это просто ночной кошмар, и если выйти в коридор и постучаться в смежную комнату, то ей откроет чудной друг с серебристыми нитями в волосах. Тук-тук. И пустота, только жар в грудной клетке. Просто показалось. Солнце умирало в объятиях кровавых облаков. Скоро выйдет на охоту коварная луна-лисица. Свечка догорала возле поминального алтаря, отбрасывая тени на красивое, но уже старое лицо золотоволосой женщины, сидевшей на коленях перед фото, бывшего любимого. - Ты, Коматозный, - твердила словно приговор.