За углом начинается рай...

Серебряное зеркало собралось воедино не так быстро, как она себе предполагала. Мысли растекались в разные стороны, и Гроттер едва-едва смогла собрать себя из тех ошмётков, что от неё остались. Едва смогла понять, к какой пропасти подвёл её Бейбарсов и куда с такой лёгкостью, без зазрения совести, столкнул, наплевав на понятия свободы. Она не знала, сколько прошло времени. Одно было понятно - много. И Таня хваталась за понимание этого, словно за единственную существующую ниточку разумности. И пыталась не потонуть в постоянном потоке невидимых слёз, что стекали по щёкам и растворялись, высыхали сию же секунду. Она с трудом открыла глаза. Тут дышать было ненамного легче, чем прежде, в старом мирке посреди леса, но она больше не чувствовала, как невидимые оковы сжимают грудную клетку. Вероятно, всё дело в том, что и платья - отвратительного белого платья из тяжёлой ткани больше не было. Клетка была вокруг. Снежно-белая, чистая, холодная, за окном рассыпавшаяся снегами, хотя Гроттер была уверена в том, что она засыпала ещё летом. Или, может быть, то оказалась ранняя осень? Но сие не имело значения - Гроттер была готова поклясться, что не оставалось и следа от зимы. Время промчалось невероятно быстро, немилосердно скомкало всё, что осталось от их простой и реальной жизни, что ещё когда-то успевала касаться пальцев Татьяны. Она провела ладонью по простыне, словно холод атласа мог отрезвить. Белая клетка снегопадами падала с неба, и теперь прутьев становилось слишком много, чтобы можно было попытаться обойти их стороной. Таня отчаянно пыталась дышать, и теперь у неё получалось всё хуже и хуже, потому что отступать больше было некуда - она осознала, где оказалась. Гроттер с трудом вспоминала эту комнату. Она не знала, бывала ли тут прежде - то, что Инквизитор сделал из своей супруги покорную куклу, Таню не удивляло. Её пугало скорее то, что она оказалась в лапах этого человека почти что по собственному желанию - это ж сколько надо было принести в жертву людей, чтобы больше полугода она оставалась в полном подчинении! Девушка наконец-то села. Холод окружил её волной со всех сторон - безумно и болезненно давил на сознание и отчаянно пытался стереть все преграды. Таня не могла понять, почему было до такой степени страшно, и только коснулась позорного венчального знака на запястье, словно пыталась сорвать с себя дорогое украшение, но не могла вынудить себя это сделать. Ничего не поменялось. Мир не перевернулся, Глеб не появился из неоткуда, рассыпаясь в бесконечных извинениях, реальность не стала к ней чуточку благосклоннее, разве что только болезненнее ударила по подсознанию, и рыжеволосая ухватилась за едва заметную нитку, а после отшвырнула её в сторону, только заметив в своём подсознании тень воспоминаний. Она видела Ваньку. Мёртвого Ваньку - Ваньку, которого она вроде бы любила, а вроде бы и ненавидела в последние мгновения собственной свободы, выторгованной у судьбы. Ваньку, о котором сейчас было почти что страшно думать. Валялкин лежал на каменных плитах, его пронзал насквозь кинжал, и Гроттер становилось невообразимо страшно. Она умом понимала, что этот человек предал её - может быть, даже не один раз, - вот только что-то необратимо отталкивало от логичного завершения всего происходящего. Она больше не испытывала ни боли, ни жалости, ничего. Только бесконечный снег за окном свидетельствовал о том, что девушка была всё ещё жива, но она сама не могла с уверенностью заявить, что это так. Только спокойствие и холод, только равнодушие и бесконечная боль тупого осознания. Двери тут не скрипели. Бейбарсов больше не собирался сообщать о том, что он пришёл - он заходил как к себе домой только по одной причине, ведь это и в самом деле был его дом. Равнодушно перешагивал через порог, улыбался ей спокойной улыбкой, и только теперь заметил живость в зелёных глазах и слишком чётко осознал, что она вернулась. - Рад видеть, что моя супруга наконец-то вернулась в норму, - проронил он, подступая ближе, и рука Тани как-то невольно соскользнула на живот привычным жестом, прежде чем она успела действительно осознать, что происходит. Тупая боль тугим комком сжалась в районе сердца, и она не могла заставить себя не нервничать. Её - их, - дитя должно было появиться на этот свет совсем-совсем скоро, через считанные месяцы. И она наконец-то поняла, что прошло не полгода. Полтора как минимум. Таня всматривалась в маленькое зеркальце напротив. Совсем крохотное, но отражавшее её повзрослевшие, потерявшие детскую округлость черты лица, возможно, уже не настолько пылающие наивностью, как это было прежде, и единогласно равнодушные. - Сколько людей ты убил, - выдохнула она. - Сколько человек погибло для того, чтобы заклинание могло держаться до такой степени долго? Бейбарсов усмехнулся. Жертвы для него никогда не имели особого значения. - Ты ведь должна понимать, что дар Чумы - это самое опасное, с чем мы стыкались за последние годы, да? - с улыбкой спросил он, подступая ещё на шаг ближе. - Я не мог позволить тебе руководствоваться собственными эмоциями после случившегося, пока у тебя не появится стимул быть осторожной. - Так почему было меня не убить? Стимул быть осторожной. Их ребёнок - стимул быть осторожной, да, дорогой? Гроттер даже не могла признать эту гадкую мысль, но работать над собственным подсознанием было слишком поздно. Таня отталкивала всё разумное, что только вилось вокруг неё, мысленно подсчитывая жертвы. - Ну что ж, - он положил одну руку ей на талию, словно обозначая, что сия девушка принадлежит ему, - всё случилось так, как должно быть. Силы матери не остаются при ней до конца, большая часть - процентов восемдесят, - переходят к ребёнку. Плюс силы отца... Оставшихся двадцати тебе с головой хватит на то, чтобы быть могущественной ведьмой, счастливой женой и матерью нашего ребёнка. Она так ничего и не сказала. Вопрос не был снят - и Глеб знал это не хуже, чем она сама. Знал и не собирался комментировать, будто бы явственно осознавая, что ничего нового он уж точно не сможет добавить. - Знаешь, - продолжил он, - убивать женщину с таким потенциалом... разве я сумасшедший? Остальные значили для меня не так уж и много. Она несмело, словно подчиняясь в очередной раз, положила ладонь ему на плечо. Жест получился тёплым и домашним - в пылу ада, что раскручивался по накатанной вокруг них, это было безмерно логично и до такой степени никому не нужно, что Таня даже не пыталась научить себя дышать. Она успешно позабыла о том, что это и вправду возможно - только вторая рука, будто бы пытаясь защитить ребёнка, так и не соскользнула с выпуклого живота. Ей не было плохо. Скорее плевать на всё это - Таня видела, как за окном кружился снег, и понять не могла, зачем это происходит. Зачем? - Во-первых, - расчётливость из его голоса пропала, чудом сменившись на теплоту и мягкость, но Таня в это не верила. Не могла - наверное, по той причине, что спокойствие давно уже сменилось радикальным издевательством над самой собой, и теперь не было куда возвращаться в её спокойно-издевательской жизни, - это глупо - отдать дар будущему, если можно приручить его тут. Это тебя не научили пользоваться им, а с нашим ребёнком будет шанс. Ты же останешься живой и счастливой, разве не выигрыш? Во-вторых, мне бы хотелось, чтобы именно я мог воспитать наследницу Чумы. Наша дочь прекрасно справилась бы с этим заданием, разве нет? Гроттер молчала. Рядом с ним стоять было и страшно, и тепло одновременно, и она не могла победить странное желание стоять рядом с ним хотя бы сейчас. Хотя бы в это мгновение ощущать тепло его рук на собственной талии вместо страха потерять всё одним махом. И это тоже не имело особого значения. Равно как и её рвение победить саму себя - всё давно уже потерялось в безмерных альтернативах пустоты, посеялось в удивительном многоцветье боли. - А в-третьих? Он промолчал. Снег за окном белой клеткой падал вниз, и прутья касались сугробов. Таня не смотрела на него, потому что не существовало в мире более предсказуемой картины, чем та, что за окном, и она не знала, что сможет там увидеть. - Тебе надо всего лишь выпить одно маленькое зелье, чтобы всё, что я сказал, стало правдой, - вздохнул он, вытаскивая откуда-то из внутреннего кармана своего извечного плаща, проронил Бейбарсов - он словно только что вернулся с улицы, а Таня лишь спустя несколько минут заметила растаявшие снежинки в чернильно-чёрных волосах. Она не хотела пить зелье. Она не хотела ничего никому отдавать. В какую-то секунду она поклялась, что это будет только её бедой. - Милая, - Бейбарсов коснулся пальцами её подбородка, заставляя поднять голову, - ты стала самостоятельной. Давно уже пора научиться принимать действительно правильные решения. Да, её не было эти полтора года. Да, её сознание запуталось в глубине, она превратилась в послушную куклу, но её глаза видели всё это. Сгорали бездарные. А среди них случайно попадались просто слабые люди, потмоу что он должен был подпитывать заклинание. Убивали на войнах. Своих и чужих. Он впитывал это, как губка, вливая в заклинание все свои силы. Она помнила, как согласно, по-инквизиторски, во время его отсутствия подписывала указы о сожжении новых жертв, и видела среди незнакомых имён родные. Видела, как вышвыривали по её - или его, - приказу за границы города папу, и знала, что его сила тоже стала составляющей всего этого ада, который творил Бейбарсов. И Глеб выворачивал её жизнь наизнанку по собственному желанию, в том порядке, в котором ему самому было удобно, и плевать он хотел на существование здравого смысла, потому что ему рассудок уже ничто и никто не вернёт. А ещё она видела маму, с которой водила длинные пространственные беседы. Маму, что придёт и сегодня вечером, и она хотела бы увидеть живую, здоровую и счастливую дочь. Тане не хотелось её расстраивать, пусть она и понимала, что Бейбарсов мог и перевернуть все воспоминания одним махом, лишь бы получить то, чего ему на самом-то деле хотелось. Но и это не имело особого значения. Потому что она ловила самое главное в своих воспоминаниях - вот так, не запоминая ни секунды из жизни, будучи безвольной куклой, она находилась близко к счастью. Оставалось только вернуть сознание. - И что будет, если я не выпью? Её холодные пальцы сжали бутылочку. Решиться надо - но ей так хотелось чуточку дороже продать собственные силы. - Если я выпью, ты скажешь? - наконец-то спросила Таня. - Скажешь, зачем всё это? Зачем ты заставляешь меня отдать большую часть силы ребёнку? Зачем сохранил в живых? Есть что-то кроме твоего честолюбия, я знаю! - Скажу. Он не вёлся на её уловки. И она знала, что варианта не было. Полтора года были годами Тьмы. Она должна принести свет в этот мир либо подписать пакт по продолжению безмерного кошмара для каждого жителя города, который когда-то, в далёком прошлом, даже могла любить. Она поднесла склянку к губам и сделала глоток. Короткий, равнодушный, понимая, что это не смертельно, что это только путь к свободе. - Потому что ты мне нужна. Гроттер понимала, в каком смысле он это говорил. Не как игрушка. Не как дар. Но всё же, он был слишком холоден, чтобы выдавить из себя слово "люблю", и слишком чёрны оказались глаза, чтобы она могла не поверить в его слова. Там, за углом, начинается рай. Потерпеть ещё немножко. Родить - и ад для неё закончится. А после, через несколько лет, начнётся для её собственного ребёнка. Ребёнка, которому она лично подписала пакт счастья. Или приговор.