Часть 1
3 марта 2014 г., 13:31
За последние несколько лет боль стала неотъемлемой частью Эммы Свон. Можно было бы использовать избитые фразы вроде «тянущая пустота в районе груди», «незаживающая рана в сердце» и «нежелание жить дальше», но это бы не отразило реальное положение вещей. Нет, свою Боль (именно так, с большой буквы) Эмма представляла в виде большой змеи, что тяжелыми кольцами обвила ее сердце. Мерзкое создание кровожадно улыбалось, пуская в ход ядовитые клыки. Укусы всегда были неожиданны и похожи на полосование ножом, при этом в желтых глазах с вертикальными зрачками горела насмешка: «Спаситель… Спаситель, загубивший собственную жизнь…». Но даже за это Эмма была благодарна. Боль позволяла чувствовать себя живой.
Сегодняшний день мог бы быть наполнен праздничной суматохой, теплыми поздравлениями, родственными объятиями, счастливым смехом и беззаботным весельем, заставь себя Эмма и дальше делать вид, что она в порядке. Однако именно сегодня она поняла, что с нее хватит. Она не выдержит пафоса роскошного приема, который состоится вечером во дворце Прекрасных. С самого утра Боль не давала ни минуты передышки, с особым упоением впиваясь острыми, как бритва, клыками в ее сердце. Эмма была уверена, что на нём уже давно не осталось живого места, но каждый смертоносный укус Боли, каждая капелька яда, срывающаяся с ухмыляющейся пасти, убеждала ее в обратном. Сегодня медленная агония была настолько нестерпимой, что Эмма осмелилась на то, чего не делала уже давно — она решила сбежать.
Собственно, так и получилось, что свой тридцать восьмой день рождения Эмма Свон — дочь Белоснежки и прекрасного Принца, спасительница и любимица всего королевства — встречала вдалеке от шумного и предвкушающего торжество дворца. Старый охотничий домик, принадлежащий еще Леопольду, стал ее убежищем. Растапливая камин в холодном помещении, Эмма со ставшей уже привычной безуспешностью пыталась избавиться от саднящих мыслей: «А что было бы, если…». Сослагательное наклонение отозвалось мгновенной болью в душе, разум взбунтовался, категорично требуя не думать на опасную тему, но это не помешало Эмме окунуться в воспоминания с горьковатым привкусом рухнувших надежд.
***
Когда они спасли Генри и вернулись из Неверленда, их команду встретили как героев. Не успела Эмма сойти с трапа «Веселого Роджера», как её заключили в несколько объятий одновременно. Было непривычно, но приятно ощущать себя частью чего-то целого. Тогда свою долю счастливых улыбок и искренней благодарности получил каждый из них. Словно по первому требованию, ее память с царапающей душу насмешкой оживила яркую картину: Ворчун с энтузиазмом трясёт правую руку Крюка, а тот благодушно кивает в ответ, ища глазами кого-то в толпе. В тот момент сердце Эммы пропустило удар, потому что она поняла, кого именно пират хочет найти. В следующую секунду их взгляды встретились. Теплая волна спутанных эмоций накрыла ее с такой силой, что Эмма растерянно застыла, пытаясь разобраться с тем хаосом, что воцарился в ее душе. Почему-то ей пришла в голову мысль о важности, возможно даже, судьбоносности этого момента. Внутренне замерев, она смотрела, как Крюк, проталкиваясь через людскую массу, решительно направляется в ее сторону. Что-то внутри нее робко затрепетало в предвкушении, но это почти мистическое предчувствие оказалось жестоко растоптано отрезвляющей реальностью — Нилом, предлагающим отправиться в лавку Голда. Им всем предстояло убедиться в том, что Питер Пэн надежно замурован в ящике Пандоры и не представляет больше опасности ни для кого из них. Слова Нила рассеяли едва уловимую дымку странного и пугающего ощущения и заставили Эмму вспомнить: она все еще Спаситель и шериф этого города.***
Она отодвинулась от неторопливо разгорающегося огня в камине, но вставать с пола не стала. Закусив нижнюю губу до крови, чей металлический привкус во рту помог унять закипающие в глазах слезы, Эмма обняла руками колени и склонила голову набок, рассматривая пляшущие язычки пламени. Мысли о Крюке причиняли нестерпимую боль. Будь у нее силы на горе, Эмма бы выла, как раненный зверь, да только сил больше не осталось. Ей давно уже казалось, что внутри она пуста, мертва. Только воспоминания о Крюке, о его словах, улыбке, о том единственном поцелуе на проклятом острове позволяли ей сохранять иллюзию жизни. Отказаться от этих воспоминаний Эмма не могла, возвращаясь к ним ночью во снах и днем в своих мыслях.***
После триумфального возвращения в Сторибрук, Эмма столкнулась с огромным количеством проблем, которые тяжким грузом легли на ее плечи. Необходимо было утрясти вопрос с жильем для потерянных мальчиков, убедиться в благополучном обустройстве в городе Тинк и воссоединении Венди с братьями, а также не допустить смертоубийства между Голдом и Реджиной. Последняя проблема возникла спонтанно. Реджина, беспокоясь за Генри, стала настаивать, достаточно категорично, что ящик Пандоры будет сохраннее в ее склепе. Естественно, Голд эту идею воспринял с уничтожающим сарказмом. Голубая Фея, присутствовавшая при этом разговоре, подлила масла в огонь, не к месту вспомнив о своей магической сущности, и предложила свою обитель в качестве хранилища волшебного артефакта. Эмма подоспела вовремя для того, чтобы призвать к разуму своих родственников и спасти Голубую Фею от преждевременной и жестокой кончины. В итоге был найден компромисс: ящик с Пэном остался в магазине Голда, но Реджина наложила на артефакт еще одно охранное заклинание. Голубой Фее, в целях расширения кругозора и качестве доказательства лояльности двух сильных магов к ее персоне, разрешили на данное действо посмотреть. Из-за приоткрытой двери, так как из комнаты ее все-таки выставили, вежливо, но неумолимо. Это было лишь малой частью того, с чем Эмме пришлось разбираться по возвращению. Ее день начинался с сортировки вопросов на те, что требуют немедленного решения и на те, что могут подождать. Нужно ли говорить о количественном преимуществе первых над вторыми? Голос интуиции, и без того достаточно робкий, безжалостно заглушался давлением обстоятельств. Краем сознания она все же отметила нерешительное поведение Крюка. Эмма неизменно чувствовала его присутствие в своей жизни, постоянно ловя на себе взгляд внимательных голубых глаз. Она бы никогда в этом не призналась, но отсутствие обещанного «веселья» по неизвестной причине ее раздосадовало. Зато, словно в противовес, активизировался Нил. Он проводил с Генри все свободное время, стал частым гостем в доме Чармингов и вообще вел себя так, словно не было десяти лет разлуки и попытки жениться на Тамаре. Его потуги на ухаживания были забавны, в каких-то аспектах милы, но безуспешны, пока Эмма не услышала разговор своего сына с Реджиной, в котором тот упомянул, что хотел бы видеть своих маму и папу вместе. Эти слова со свистом пробили грудную клетку и, словно живучий сорняк, не требующий полива и ухода, начали произрастать в ее душе с удивительной скоростью. Они заставляли избегать общения с Крюком, отворачиваться от его взгляда, игнорировать шутливые выпады в свой адрес, и они же принуждали улыбаться Нилу, верить его обещаниям и искать в себе отклик давно забытых чувств. Нет, Эмма не поощряла Нила — просто не отталкивала. Спустя месяц после возвращения из Неверленда Нил в присутствии Снежки, Дэвида и Генри сделал ей предложение. Он произнес трогательную речь, преподнес красивое кольцо и встал на одно колено, но при принятии решения Эмма смотрела не на него, а на их сына. Ее ответом стало: «Да». Весть об их свадьбе совпала с радостной и неожиданной для всех новостью: Антон сумел сохранить один-единственный волшебный боб и вырастить из него целый урожай новых! Великаны действительно знали толк в своем деле. Все жители их сказочного городка засобирались домой. Несколькими неделями позже Эмма, облаченная в роскошное белое платье, стояла в центре тронного зале дворца Чармингов и пыталась заглушить кричащий о роковой ошибке внутренний голос. Ее рука дрожала, когда она протянула ее Нилу для обмена кольцами. В голове настойчиво бились слова Тинк, заглянувшей к ней в комнату перед самым началом брачной церемонии: «Знаешь, он ведь уплыл. Крюк собрал команду и отправился в неизвестном никому направлении. Я попросила Ариэль присматривать за ним». Это было сказано негромко, почти обреченно, но глаза Тинк смотрели на нее с надеждой, словно ждали ответа. И, очевидно, ее «хорошо» — не то, на что рассчитывала обманчиво-хрупкая фея Неверленда. Эмма быстро осознала, как ошиблась с выбором. Кажется, это понял и сам Нил. Да все родственники и друзья заметили, насколько их пара несчастна. Они расходились во мнениях почти по каждому вопросу, не имели привычки делиться сокровенными мыслями и желаниями и попросту не нуждались друг в друге. Ссоры разгорались все чаще, примирения случались куда реже, а переход на личности с каждым разом становился более изощренным, низвергая обоих в ту пропасть, откуда невозможно выбраться без потери чувства самоуважения. В определенный момент Эмма поняла, что пора прекратить этот фарс под названием «семейная жизнь», тем более Генри с каждым днем выглядел все менее счастливым. В тот миг, когда она решительно поднималась вверх по лестнице во дворце своих родителей, чтобы наконец поговорить с Нилом и поставить все точки над «i» в их отношениях, ее окликнула Снежка. Эмма раздраженно обернулась, но слова замерли на губах — ее сковало дурное предчувствие. В глазах матери стояли слезы. Спиной та опиралась на Дэвида, чье печальное лицо тоже не предвещало ничего хорошего. Хуже всего, чуть поодаль стояла заплаканная Ариэль, с все еще мокрыми после плавания волосами. В памяти Эммы навсегда отпечатались увесистый браслет на руке русалки, позволяющий той менять хвост на ноги, и ее босые ступни. Она плохо помнила, что ей тогда говорили. Она словно тонула в беспощадной пучине — в легких совсем не осталось кислорода, в глазах начало темнеть, грудную клетку разрывало от давящей на нее нагрузки, до слуха, как сквозь толщу воды, долетали обрывки фраз: «Такое рискованное предприятие… Ни один здравомыслящий человек на это бы не пошел… Корабль вдребезги… Ариэль видела тело, то, что от него осталось …». Были и похороны, с внушающими трепет почестями, и горькие рыдания, и целый год, который Эмма провела, как в тумане. Очнулась она лишь тогда, когда Нил неловко сообщил о своем уходе. Переминаясь с ноги на ногу и отводя глаза, он сказал, что больше не может находиться с ней рядом. Эмма равнодушно кивнула в ответ. Нил не смог бы помочь, даже если попытался. Ей пришлось заново собирать свою жизнь по осколкам. Это уже случалось и раньше, но ни разу еще осколки не были такими мелкими, никогда склеенная из стеклышек картинка не выглядела настолько фальшивой. Время не замедлило свой ход, Земля не остановилась. Если это и случилось, то только для одного человека — для нее, Эммы. Все остальные нашли свое место в жизни, и, кажется, обрели долгожданные мир и покой. Снежка и Дэвид получили второй шанс, о котором мечтали — у них родился чудесный сын Алекс. Реджина неожиданно для всех вышла замуж за Робина Гуда и стала матерью сразу двум детям — пасынку Роланду и их общей с Гудом дочке Элике. Голд, вернувшийся в свое амплуа Тёмного, жил в замке вместе с Белль в отдалении от всех. Объявлялся Голд редко, но, судя по всему, тоже был счастлив. Нил после долгих поисков женился на принцессе из соседнего королевства, и теперь он просил обращаться к нему не иначе как Бэйлфайр Первый. Приобретенный статус главы государства немного ударил ему в голову, впрочем, подобного рода просьбы никому не мешали по-прежнему называть его Нилом. Генри стал совсем взрослым, в этом году ему исполнилось двадцать. Пубертатный период давно прошел, унеся с собой большинство негативных черт в характере мальчика. Парень вырос по-настоящему добрым, смелым и отзывчивым. Вот уже полгода он встречался с Грейс — дочерью Шляпника. Их отношения казались серьезными и прочными, что не нравилось отцу девушки. Но на пути любви всегда есть препятствия, ведь так? К удивлению Эммы, даже Тинк нашла свою вторую половину. Это, определенно, волновало Голубую Фею, но не саму Тинк, твердо стоявшую на своем: она вправе любить и быть любимой. Словно в насмешку над всеми правилами, выдуманными для фей, сила Тинк после обретения своего «долго и счастливо» лишь возросла. Создавалось ощущение, что свой счастливый конец получили все, кроме Эммы. Она знала, что внутренние терзания никак не отразились на ее внешности: светлые волосы не покрылись сединой раньше времени, морщины не избороздили ее лицо, фигура не потеряла четких очертаний. Только в глазах навечно застыла ледяная пустота. Родные били тревогу, разными способами пытаясь помочь ей. Иногда получалось, но результат всегда был непродолжителен. Эмма изо всех сил старалась не нервировать своих близких и выглядеть всем довольной, но на практике фальшивые ноты постоянно проскальзывали в ее интонациях, движениях, мимике, заставляя окружающих смотреть на нее с сочувствием, а этого она вынести не могла. Все чаще Эмма стала предпочитать одиночество чьей-либо компании. Как, например, это случилось сегодня.***
Эмма очнулась от потока воспоминаний и встала с нагретого пола, неловко разминая ноги, затекшие от долгого сидения в одной позе. Поморщившись, она поняла, что за время раздумий полдень окончательно сменился поздним вечером, солнце село за горизонт, и огонь камина, хоть и создавал уют, почти не освещал охотничий домик. Вздохнув, Эмма вывалила содержимое своей холщовой сумки на обеденный стол, мучительно припоминая, взяла ли с собой помимо провианта еще и свечи. К счастью, она ничего не забыла. Расставляя свечи по комнате и зажигая их с помощью мысли (хоть какой-то толк от магии!), Эмма думала о том, как расстроятся родные, обнаружив ее исчезновение. Вряд ли записка, написанная корявым почерком, послужит в данном случае оправданием. Чувство вины затопило, заставив вновь почувствовать себя неблагодарной дочерью. Родители так сильно хотели устроить ей праздник! Но она не сможет окунуться в чужую радость и изобразить собственную. Не сегодня… Все, что ей сейчас по силам, — борьба с собственной Болью, позволяющей ее душе не заледенеть окончательно. Эмма вернулась к высокому деревянному столу и стала сортировать еду. Так, сыр, хлеб, грудинка, жаренная курица, кекс, яблоки… Постойте, кекс? Эмма с некоторым удивлением покрутила в руке выпечку. Дело было даже не в том, что она не помнила, как закинула ту в сумку — ее мысли в тот момент витали где-то далеко и вещи она собирали абсолютно бездумно, на автомате; смутило другое: за десять лет жизни в Зачарованном Лесу ей на глаза не попался ни один кекс. Пироги разных видов и форм, торты, булочки, пирожки, круассаны, в конце концов, — все это водилось в изобилии на королевской кухне, но вот маленький кекс в бумажной обертке и с глазурью явно фабричного приготовления Эмма видела впервые с тех пор, как покинула реальный мир. Несколько секунд она с недоверием приглядывалась к выпечке, а потом, тряхнув головой, невольно улыбнулась. Все-таки она сходит с ума, если обычный кекс вызывает у нее странную щекотку в районе желудка. Не задумываясь, действуя интуитивно, она обрезала одну из длинных восковых свечей. Привычно зажигая фитилек взглядом, Эмма наклонилась к кексу, воткнула в него свечу, полюбовалась секунду трепещущим огоньком и, крепко зажмурившись, загадала желание. В тот момент, когда язычок пламени был потушен сильным выдохом, раздался настойчивый стук в дверь. Эмма внутренне подобралась. Банальная логика, помноженная на личный опыт, подсказывала, что едва ли можно ждать чего-то хорошего от незваного гостя, забредшего в поздний час в охотничий домик посреди леса. Рука отработанным движением потянулась к мечу. С силой сжимая стальную рукоятку и чувствуя успокаивающий холод металла, она осторожно направилась к источнику шума. Эмма помедлила секунду на пороге, а затем решительно распахнула дверь, одновременно с этим направляя острие клинка на нарушителя ее покоя. — И все-таки тебе не нравится получать поздравления в день рождения, особенно от меня, да, мам? — Генри! — удивленно выдохнула она, убрав меч в ножны и крепко обняв сына.***
Эмма разлила горячее какао по жестяным кружкам (других в доме не нашлось даже после продолжительных поисков) из термоса, что привез с собой Генри. Тот, проголодавшийся с дороги, с жадностью накинулся на еду, разложенную на столе. Заметив, что сын, почти не жуя, глотает пирог, Эмма чуть не рассмеялась. Определенно, если и существовали причины, заставляющие ее улыбаться, то все они были связаны с Генри. Она, откинувшись на высокую спинку деревянного стула, с нежностью всматривалась в родные черты. Ее мальчик стал совсем взрослым: в движениях скользит уверенность, отточенная на тренировках с Дэвидом, в глазах, помимо спокойствия плещется цепкая внимательность, присущая Голду. Русые волосы парня, как обычно, растрепаны от быстрой езды, наверняка гнал своего коня во весь опор, хотя его неоднократно просили умерить пыл. Любовь к лошадям проснулась у Генри внезапно и пока не думала исчезать. — Мам, ты опять на меня странно смотришь. — Прости, малыш. В ответ на ее обращение парень закатил глаза. Эмма невольно хмыкнула, узнавая в этом движении себя. Подтянув правую ногу к груди и поджав под себя левую, она поинтересовалась: — Как Грейс? — Отлично! Передавала тебе привет. К сожалению, отец увел ее с торжества практически в самом начале вечера. — Праздник удался? — Собственно, веселье в самом разгаре. — И как ты это определил? — Когда я уходил, папа как раз громко кричал посреди залы, что он Бэйлфайр, а не Нил. Эмма поторопилась сделать глоток какао из кружки, чтобы спрятать понимающую улыбку. — В общем-то, — задумчиво протянул Генри, — прием как прием. Дэвид и Робин опять мечтали об опасном походе в новые Земли, но недолго — Снежка заскучала и увела дедушку танцевать. Робин не обиделся, у него появилось дело поважнее. Эмма приподняла левую бровь, молчаливо побуждая продолжить рассказ. — Мама спалила бабушкин розарий, — заговорщицки признался Генри. — Робину пришлось спешно взывать к маминому разуму. Повод, выбивший ее из равновесия, оказался пустяковым. Алекс заявил, что уже взрослый (семь лет мальчику, как-никак!), и жену он себе выбрал — Элику. Робин сказал, что мама потрепала Алекса по волосам, а потом сожгла дотла любимые сорта бабушкиных роз. — Генри рассмеялся, видимо, ожидая того же и от нее, но получил лишь понимающую улыбку. Тогда, чуть нахмурившись, он продолжил уже менее беззаботно, но все еще спокойно: — Конечно, мама быстро вернула все на место. Кроме меня и Робина никто и не заметил этот несостоявшийся катаклизм мирового масштаба. Генри замолчал, повисла пауза. Эмма поняла, что если промолчит и сейчас, то расстроит сына, поэтому она, переборов себя, вышла из зоны комфорта — из своей раковины — и задала вопрос, первым пришедший ей в голову. — Как поживает Голд? — Дедушка прекрасно себя чувствует! По-прежнему заключает сделки втайне от Белль (ты же знаешь, она не одобряет его магическую деятельность), плетет интриги, экспериментирует с зельями. Снова поссорился с феями, пригрозил им войной, однако в осуществление угрозы мне не верится. Думаю, вести боевые действия так, чтобы твоя жена о них не узнала, весьма проблематично. А если на мгновение представить, что правда ей все же станет известна… Ему не было нужды продолжать. Оба знали, чем может обернуться для Голда подобная авантюра. Несмотря на многочисленные недостатки, Голд никогда не ставил собственное тщеславие во главу угла и не рисковал семейным счастьем в угоду амбициям. Да, он делал себе послабления в мелочах, но, как опытный игрок, всегда умел вовремя остановиться и выйти из-за стола, бросив на столешницу невыигрышную комбинацию карт. В разговоре снова повисла пауза, длившаяся на этот раз дольше предыдущей. Эмма почувствовала неловкость и, желая ее сгладить, открыла рот для нового безобидного вопроса, но не успела произнести ни слова. — Мам, тебя не хватало на празднике. Все так хотели увидеть именинницу! Сегодня твой день. Эмма судорожно сделала быстрый вдох, пытаясь проглотить ком в горле, и тихо ответила: — Я знаю, милый. Прости… Не поднимая глаз от своих сплетенных в замок пальцев, она неловко спросила: — Вы сильно расстроились? — Мы переживаем за тебя, а не из-за пропущенного тобой бала. Эмма закусила нижнюю губу. Ей не хотелось обсуждать свое поведение, выходящее за рамки разумного. С ней слишком часто пытались поговорить на болезненную тему, поэтому теперь она рефлекторно избегала любых откровенных бесед. Эмма взглянула на сидящего напротив встревоженного сына и решила, что успокоить его ей вполне по силам. Внутренне содрогаясь от укусов рассвирепевшей Боли, она наклонилась вперед, накрыла ладонь Генри своей ладонью и постаралась солгать, как можно убедительнее: — Я сожалею, что сбежала. Больше себе такого не позволю, обещаю, — подумав, что сказанного может быть недостаточно, Эмма поторопилась добавить: — Не стоит обо мне переживать. Все в порядке, правда. Генри покачал головой и, отведя взгляд, негромко заметил: — Знаешь, обычно с годами боль от потери притупляется, появляется желание жить дальше. Ты же с каждым днем замыкаешься в себе все сильнее. Та искра, что озаряла тебя особым светом, почти исчезла. Эмма вздрогнула, как будто ее ударили. Руку она не отняла, но сказать что-то в ответ не смогла. Впрочем, Генри, казалось, это было не нужно. — Мам, ты же любила его? По-настоящему любила, верно? Он и сейчас в твоем сердце? Это было уже слишком. Резко встав из-за стола так, что отлетевший стул упал с громким стуком на пол, Эмма отошла к окну. Рассматривая через стекло верхушки деревьев, она обхватила себя руками и попыталась спокойно ответить. — Это уже не имеет значения. — Мам, скажи мне правду. Эмма на мгновение прикрыла глаза, а затем, не оборачиваясь, едва слышно произнесла больше для себя, чем для Генри: — Не все сказки хорошо заканчиваются. Некоторые просто обязаны быть грустными. — Твоя должна иметь счастливый конец! Ты заслужила его, как никто другой. Эмма скривила губы в горькой усмешке и, повернувшись к сыну, не удержалась от иронии: — Ты продолжительное время общался со Снежкой? — Возможно, во мне просто говорят гены Чармингов. Эмма улыбнулась и уже открыто встретила внимательный взгляд сына. — Ответь только на один вопрос, мам. Это важно. — Хорошо, задавай, милый. — Ты вышла замуж за отца из-за меня? Эмма почувствовала, что у нее кружится голова. Их разговор пугал ее все больше. Слишком много странных вопросов, недомолвок, намеков… — Генри, давай начистоту. К чему ты клонишь? — Я сейчас объясню, но сначала скажи — ты приняла предложение папы из-за меня? Эмма молчала. Она понимала, что говорить правду не стоит, но и лгать не хотелось. Пока в голове прокручивались возможные варианты ответа, Генри неслышно подошел к ней, правильно истолковав случившуюся заминку. — Почему, мам? С тяжким вздохом Эмма сдалась: — Ты сказал, что это сделает тебя счастливым. — Да, а еще я тогда считал, что, отдав свое сердце Питеру Пэну, спасу магию. Она хмыкнула: — В некоторых вещах тебя сложно переубедить. — Послушай, о твоих чувствах к Крюку я даже не догадывался. Если бы ты со мной поговорила… Эмма поняла, что больше не в силах продолжать беседу. Раздразненная воспоминаниями Боль уже запустила в сердце ядовитые клыки. Сжав правую руку в кулак и впившись в ладонь ногтями, она оборвала сына на полуслове: — Генри, пойдем спать? Уже поздно, и ты, наверное, устал с дороги. Парень на секунду замолк, а затем неожиданно радостно улыбнулся и заговорил с такой поспешностью, словно боялся, что его не дослушают. — Прости, мам, у меня в мыслях не было сделать тебе больно. Только хотел убедиться в правильности своего плана. Знаешь, ведь смутное чувство вины постоянно преследовало меня. Неправильному выбору способствовали мои слова, так что я просто хочу исправить случившееся. — Исправить случившееся? — не контролируя собственный голос и срываясь на высокие ноты, переспросила Эмма. — Я кое-что привез. Вот. Считай это подарком ко дню рождения. Эмма с недоумением взяла протянутый сыном небольшой мешочек из черного бархата. Теряясь в догадках, она вытряхнула его содержимое себе на ладонь. — Волшебные бобы? — Да! Всего два, но больше и не нужно. Эмма вздохнула и постаралась как можно мягче ответить: — Очень мило, дорогой, однако я не собираюсь покидать Зачарованный Лес. Боюсь, моя тяга к приключениям осталась в прошлом. — Это не обычные бобы, перемещающие человека в пространстве. Те, что ты держишь в руке, уникальны и способны на большее. Они последние, больше не осталось, поверь мне. Целых два года я потратил на то, чтобы раздобыть их. Последняя фраза ей не понравилась. — Генри, у тебя неприятности? — Нет же! — поморщился тот. — Достались они мне тяжело, но честно, так что претензий к моей персоне ни у кого не должно возникнуть. Послушай наконец, эти бобы могут доставить тебя в любой период твоей жизни! Ты можешь попасть в прошлое и изменить свой выбор. Просто не выходи замуж за отца, останься с Крюком. Эмма погладила пальцами бобы и почувствовала, как глаза защипало от слез, как одна за другой соленые капли покатились по ее лицу, срываясь с подбородка и оседая на полу. Слова Генри пробудили в душе надежду, заставив Боль испуганно зашипеть. Однако мелькнувшая в голове мысль о том, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, испортила прекрасный момент. — Мы не всегда в силах изменить судьбу. Возможно, ему было предначертано умереть. — Вот уж нет! — решительно заявил Генри. — Я разговаривал с Тинк, и она уверена, что не соверши ты тогда глупость, все сложилось бы иначе — Крюк бы не погиб. Эти слова заставили Эмму дернуться и судорожно втянуть носом воздух. Глаза, наверняка уже покрасневшие, она спрятала, слишком внимательно уставившись на трещинки в деревянном полу. — Нельзя отказываться от своей настоящей любви! Это ведет к трагическим последствия для обоих. Своим решением ты сломала жизнь и себе, и ему, –Генри, увлеченный своим монологом, видимо, все-таки заметил ее реакцию, потому что его голос тут же смягчился, в нем прорезались виноватые и испуганные нотки: — Но все это уже неважно. Мы нашли решение. Мы изменим твое прошлое! Оглушенная новостью, Эмма неуверенно улыбнулась. С нее словно сняли тяжелый груз, давящий на легкие и не позволяющий дышать полной грудью многие годы. Она уже потянулась к сыну, чтобы крепко обнять его, когда внезапная мысль заставила ее остановиться на полпути и с подозрением уточнить: — Значит, разговаривал с Тинк? Ну и кто еще в курсе? — Хм… Немногие, — смущенно протянул Генри. — Голд оказывал магическую поддержку, Снежка и Дэвид сопровождали меня в походах, Реджина сочиняла для тебя правдивые байки о причинах нашего отсутствия. От Грейс у меня нет тайн, она тоже посвящена. Вроде все. О, Ариэль тоже знает! Как-то понадобилась ее помощь на морском дне. Эмма застыла, не в силах что-либо сказать. Как же нужно было уйти в себя, чтобы не заметить происходящего? — Мам, — Генри, заметив ее замешательство, потянулся к ней и сжал в объятиях. — Просто будь счастлива, ладно? Прижавшись щекой к его плечу, Эмма молча кивнула. Спустя четверть часа, потраченного на восстановление душевного спокойствия, Генри приступил к инструктажу: — Итак, два боба. Один позволит попасть в прошлое, другой — вернуться в настоящее. У тебя семь дней на то, чтобы все исправить и вернуться обратно. По истечении недели с тобой и с теми, кто с тобой связан, случится нечто ужасное. К сожалению, Голд не конкретизировал детали, но, поверь, его выражение лица не располагало к расспросам. На минутку мне даже показалось, что он кинется отнимать у меня бобы, дабы наверняка уничтожить возможную угрозу. Так что очень прошу: не задерживайся в прошлом дольше необходимого. — Неделя. Хорошо. Я запомнила. — Теперь о другом. Надеюсь, понятно, что ни в коем случае нельзя пересекаться с собой? Никаких встреч или разговоров со своим двойником из прошлого. Это крайне опасно и чревато непоправимыми последствиями. Также никому нельзя говорить правду о том, что ты тридцативосьмилетняя Эмма Свон из Зачарованного Леса. Один нюанс: попав в Сторибрук, твой внешний облик останется прежним. Не стоит мечтать о моментальном омоложении на десять лет, однако тебе в любом случае придется контактировать с жителями города, так что лучше, если в их глазах ты по-прежнему будешь двадцати восьмилетней своей версией. А потому… Генри сделал паузу и достал из своей холщовой сумки небольшую баночку. — Особых изменений в твоей внешности я не вижу, но, тем не менее, без небольшой магической хитрости мы не обойдемся. — Что это? — с интересом спросила Эмма. — То, на что Реджина потратила львиную долю своего времени и умений. Правда, в итоге она сама осталась довольна, сказав, что любая женщина была бы рада такой вещице. — А по сути? — Сыворотка молодости. Наносишь на кожу и избавляешься от морщин, а вместе с ними и от нескольких лет сразу. Действие кратковременно, так что обновлять придется два-три раза в день. Однако баночки тебе как раз должно хватить на неделю. — Понятно, — кивнула Эмма, принимая подарок из рук сына. — И еще. Я привез твою одежду. Твою прежнюю одежду, — делая ударения на предпоследнем слове, сказал Генри. — Мне кажется, ты будешь себя чувствовать спокойнее, если отправишься в ней. Эмма с недоверием увидела, как все из той же сумки ее сына появляются синие джинсы, майка, свитер и красная кожаная куртка. — Откуда это? — ее голос внезапно предательски охрип. — Бабушка сохранила. Много лет пролежало в сундуке. А сейчас пригодилось. Эмма с трепетом пробежала пальцами по куртке, чуть дернула за язычок молнии и резко потянула за него вниз — ей вдруг страстно захотелось немедленно накинуть на себя эту вещь из прошлого. Ее прошлого, в котором осталось так много важного. Она не переваривала проявления сентиментальности, но не могла не признать, что этот предмет гардероба кое-что значил для нее. Чмокнув сына в щеку, отчего тот сначала зарделся, а потом закатил глаза, Эмма ушла в спальню переодеваться. Оставшись одна, она первым делом потянулась к баночке и нанесла на лицо и шею волшебную сыворотку. Результат не заставил себя ждать. Кожа моментально разгладилась и порозовела. Затем она натянула на себя джинсы и майку, оставив на ногах невысокие замшевые полусапожки. Стоя перед небольшим зеркалом и застегивая куртку, Эмма в какой-то момент почувствовала, что вместе с одеждой к ней вернулась уверенность в собственных силах. Она справится. Ей это по плечу. Подмигнув своему отражению, Эмма решительным шагом вернулась к Генри. Тот, увидев ее, на мгновение замер, не донеся кружку с какао до губ, а затем почти благоговейно выдохнул: — Невероятно! — Похожа? — О, да! — Генри пристально рассматривал ее, словно подмечая все изменения, произошедшие с ней за последние полчаса. Эмма догадывалась, что преобразилось не только ее лицо, но и походка, манера речи и интонация — она чувствовала себя другой, той, о существовании которой уже и забыла. — Готова? Эмма проверила карманы куртки: в левом лежала баночка с сывороткой, в правом — боб. Еще один боб она держала в руке, готовая бросить его на пол. — Думаю, да! — Она крепко обняла Генри на прощание и шепнула: — Ты самый лучший сын! Спасибо за все. Я люблю тебя, малыш! — И я тебя, мам! Надеюсь, все получится. Вздохнув поглубже, чтобы не дать себе расплакаться, Эмма отошла подальше от Генри и, улыбнувшись, бросила на пол один из бобов. На его месте моментально стала разворачиваться мощная воронка лилового цвета. Помедлив секунду и представляя себе отрезок времени, куда хотела бы попасть, она прыгнула в неизвестность. Последнее, что Эмма успела услышать, перед тем, как смерч поглотил ее, был крик Генри: — Просто помоги себе принять другое решение!
