Boggart

Since she's been gone I want no one to talk to me. It's not the same but I'm to blame, it's plain to see. So go away, leave me alone, don't bother me. I can't believe that she would leave me on my own. It's just not right when every night I'm all alone. I've got no time for you right now, don't bother me. I know I'll never be the same if I don't get her back again. Because I know she'll always be the only girl for me. Don't bother me. Don't bother me. Don't bother me. Don't bother me... - The Beatles - "Don`t Bother Me". Первые проникающие сквозь легкие занавески на окне лучи заходящего солнца метко целят мне в нос, и внутри уже ощущается ставшая мне родной резь и щекотка. Я невольно морщу нос, чувствуя подступающие к глазам нежданные слезы, и смотрю, как зубастая прерывистая линия из жилых высоток становится черной, оттеняемая разлитой по небу рыжиной с ярко-желтыми прожилками. В полной мере насладиться этим зрелищным августовским закатом мне мешает только вырвавшийся из недр моего организма, где сосредоточена вся чертова боль, чих, едва ли не девятым валом долбанувший меня по ушам. - Господи!.. – я в бессилии откидываюсь на подушки. - Не стони, я весь во внимании, - слышится довольно флегматичный голос со стороны скрипнувшей двери. Я чувствую, как мой глаз начинает энергично дергаться, словно Йен Кертис в период очередного приступа, когда патлатый придурок заруливает в комнату и как ни в чем не бывало, ставит на тумбочку стакан воды и какие-то таблетки. Я не удерживаюсь от неприязненного взгляда в сторону блондинистого узника Бухенвальда, мечтая эти самые патлы вырвать собственными руками. Уж больно хорошо он в сравнении со мной выглядит… Причем не только сейчас. - У меня вроде не похмелье. - А внешне все признаки на лицо. - Сделай еще один шаг, и полиция будет списывать признаки с ТВОЕГО развороченного лица, - злым хрипом шиплю я, покрепче закутываясь в одеяло, коконом обвившее мое дрожащее от озноба тело. Кобейн же распрямляется и непринужденным кивком головы откидывает волосы с лица. Сукин сын, он специально так делает или нечеловечески тормозит временами? Кажется, мои худшие опасения оправдались: я действительно желаю смерти всем и каждому, проклиная, как монашки девчонок в мини-юбках, когда моя голова гудит белым шумом, а носоглотку распирает от переизбытка в ней вязкого деликатеса малолетних гурманов, которого там быть не должно. В любом случае, не в конце августа, когда я старательно пытаюсь веселиться и радоваться жизни, пока гребаные девять кругов Данте снова не ворвались в мою жизнь. Девять кругов Данте и полчище приспешников Диониса со своими гаджетами и пустыми черепушками, которые я буду колотить фендером день и ночь и сбивать себе мозоль на лбу от непроходимой тупости потенциальных музыкальных гениев. Серьезно. Зачем им знать то, в чем они никогда не преуспеют? Может, работу бросить? От пришедшей мысли меня мигом бросает в жар, но эйфорию быстро останавливает тот факт, что у меня под боком живет наглейшая во всем мире содержанка. И ладно бы она хоть выполняла свою так называемую «платежеспособную функцию», но ведь все бесплатно и едва ли не добровольно. Анализ пришедшей в голову тирады занимает у меня минуты две, после которых, моментально офигев, я снова возвращаюсь в реальный мир и резко шарахаюсь в сторону, когда кобейновская ладонь шлепается мне на лоб. - А ты горячая… - Спасибо, наша учительница литературы того же мнения, - отстраненно бормочу я, балдея от ощущения холода на своей раскаленной башке, которая готова разорваться к хренам совсем как у самого хозяина руки лет тринадцать назад. Кобейн скептически приподнимает одну бровь и безразлично хмыкает, поднимаясь с края кровати, из-за чего у меня вырывается разочарованный вздох, а голова снова начинает адским образом пульсировать, будто карликовые дружки Белоснежки организовали свое «тук-тук-тук, да тук-тук-тук, машем мы своей киркой» прямо на моих скользких мозгах. Я снова обессиленно плюхаюсь на подушки, поднимая пыль из них в воздух, и представляю, что фараоны, чьи мозги взбивают кочергой и вынимают через нос, чувствовали бы все то же самое, если бы были живы. А меня если подобным образом пытать, то и похоронить-то не с чем, никаких богатств не нажила, даже какой-то пирамиды. Только пара гитар да вот этот. Я кошусь на него, копающегося со своим стаканом и таблетками. Пускай тоже закапывают, как вдовца за преставившимся «женой». - Давай-ка, выпей, - он снова садится на край моей скрипучей кровати и протягивает стакан с шипящей таблеткой на дне. - Не буду, - слабо отвечаю я, прикрывая глаза. - Я вроде не спрашивал. - А я вроде и не просила за мной с таблетками бегать. - Если ты вымрешь, у меня как у единственного сожителя появятся серьезные проблемы с твоей родней и правоохранительными органами. - А я еще записку им напишу, мол бил и истязал, унижал мое человеческое достоинство, довел до самоубийства. - Меня все равно не посадят: человек без документов – не человек. Пей. - Не буду, - я отпихиваю стакан в сторону. - Я не говорила, что хочу, чтоб тебя посадили. - Хватит, либо пей, либо я звоню твоей матери. - Она не поймет ни слова после того, как поймет, что из моей квартиры звонит мужчина, - я хрипло смеюсь, хотя это больше похоже на предсмертные хрипы душевнобольной. - Я выкручусь. Пей давай, у меня еще дела. - Какие? – я скептически усмехаюсь, распахивая глаза и приподнимаясь на локтях. – В подвале собирается консилиум содержанок? - Я с тобой даже не сплю, остынь, - он снова делает попытку залить в мою пышущую огнем глотку прозрачное пойло, но я отталкиваю стакан, едва не выбивая из его ладони. Брови Кобейна недобро сходятся вместе. - А мог бы. - Чего? – приподнимая одну бровь, с этой ненавистной мне ухмылкой спрашивает он и слегка наклоняется. Я уже готова выдать остроумный, по мнению моего взболтанного в желе мозга, ответ, но все мои слова обрывает внезапное по силе своей чихание, которое отбрасывает меня вперед и припечатывает лбом в колючий подбородок Кобейна, что шарахается в сторону, шипя. Взвывая от обрушившейся на мою многострадальную черепушку боли, я опадаю на спину, выгибаясь едва ли не дугой и прижимая ладони к пульсирующей точке на лбу, в которой, как мне кажется, торчат кобейновские иголки. - Дьявол, тебя папа бриться не учил? Кусочки бумаги там на срезы на лице. - У меня отец был только до семи лет, а в этом возрасте щетина не растет, насколько я знаю, - потирая пострадавшую часть лица с глухим шорохом, проговаривает Кобейн и поднимается, но, прежде чем уйти, выливает остатки нерасплескавшейся жидкости в окно. Откуда-то снаружи слышится отборный мат, произнесенный с сильным ирландским акцентом от моего соседа снизу, вероятно, вышедшего на балкон раскурить трубку. - Так вот откуда ноги растут, - протягиваю я ему вслед. - Из задницы… - Еж хренов, - бурчу я и нехотя встаю с кровати, кряхтя на разные лады и закутываясь покрепче в свое одеяло, решив, что проваляться в кровати пусть и в таком состоянии будет как-то слишком жалко даже для меня. Можно, конечно, было бы стонать и жалеть себя, но тогда нужно было бы и выпить намешанную Куртом бурду и подчиняться всем командам беспрекословно, как настоящая несчастная больная. Одеялко там попросить подоткнуть. От развернувшейся в голове картины меня едва не тянет сблевать в цветок, но я все же сдерживаюсь и, мутным взглядом оглядев залитую рыжим светом комнату, шаркаю в своем одеянии в кухню. Я бы предпочла, чтобы погода за окном отражала хотя бы долю моего настоящего состояния, но вместо монотонно слабого и мерзкого дождика с невзрачно белого неба – заходящее в рыжем и золотом великолепии солнце, расползшееся неровными мазками лучей и нечетким кругом где-то у самой линии горизонта. Чертова ирония природы. Именно сейчас я вынуждена страдальчески вздыхать и проклинать весь свет сущий, без дела слоняясь по квартире и помирая от скуки и невозможности хоть что-то сделать. Кобейн в моменты своей сезонной хандры или болезней, насколько я уже успела понять, выбирал путь наименьшего сопротивления и просто залегал в длительную спячку на несколько дней с короткими пробуждениями, чтобы покурить, выпить таблетки и выпить. У меня этот путь отчего-то не сросся с возможностью претворения в реальность с самого начала: заснуть в полностью разбитом и туманном состоянии, когда ломит то от холода, то от жара все тело – дело не из приятных. Хотя, конечно, тупо слоняться и в очередной раз осознавать всю свою ущербность в данный отрезок времени и в жизни в общем - тоже не больно такое развлечение, особенно когда абсолютно любая мысль предстает в неизменно темном свете с отрицательных сторон. Было бы у моего сожителя и сейчас ружье, позаимствовала бы, лишь бы не нагружать себя этой мрачной дрянью поверх ревущей головы. Хуже всего в болезни, по-моему, то, что ты выглядишь настолько жалко, что окружающим кажется, будто тебя либо били, возможно, даже ногами, либо еще черт знает что, но уход за тобой нужен просто таки наикосмический и опека, словно над годовалым младенцем. Покойная бабуля часто практиковала эти методы, едва ли не заталкивая в нас какие-то отвары и растирая чьим-то жиром, а потом гладила по голове, все причитала да едва ли не рыдала. Эти нервные пляски вокруг больного, словно около инвалида… Мне действительно требуется уход, причем длительный и, желательно, в мир иной. И, возможно, даже не мой, а окружающих. Обуреваемая такими мыслями, я заползаю в кухню, где Кобейн снова химичит какую-то хрень в кастрюле и падаю на стул, упирая подбородок в сложенные на столешнице руки. Он вытянутой рукой вытягивает какой-то пучок засушенных трав, висящих под потолком, и мне остается только мысленно отстраненно позавидовать его росту. Я поднимаю глаза к потолку и пытаюсь заглушить шум в голове этим белым фоном в трещинах. Пенни звонила неделю назад и с восторгом делилась новостями о том, что они с мужем заделали офигенный ремонт, описывала все детально вплоть до размера плинтусов, что на ее предложение о визите можно было бы сказать «нет, уже видела». Отчего-то именно сейчас мне думается, что можно было бы и мне заняться обустройкой своей конуры, пусть даже не так масштабно. Например, перекрасить стены, снять дурацкие мамины занавески, которые все равно не помогали от летней жары, выкинуть всю ненужную дрянь, накупить каких-нибудь странных и пугающих мелочей типа распятий или деревянных марионеток, бросить работу в школе, переехать в другой город, забыть старые знакомства и завести новые, представиться новым именем… Если бы простым ремонтом квартиры можно было ограничиться и насытить свою жажду чего-то нового. Я чувствую себя, словно в какой-то точке застоя, из которой просто никуда не двигаюсь и топчусь без дела. Неужели работа в сраной школе учителем музыки, замшелая некогда «альтернативная» конура и некоторые веселенькие деньки в повседневной жизни – все, мой потолок? Я слишком о многом мечтала в детстве и юности, а теперь в жизнь претворилась только меньшая часть из всего. Я снова чувствую это ощущение тошноты от самой себя. Я в свое время пошла наперекор матери и ее желаниям, решив сделать все по-своему, и кое-чего добилась в итоге лично для себя, но сейчас – что я есть? Может, не во всем она была так неправа? Надеюсь, это просто издержки моего состояния. А может, я просто малодушно списываю все на болезнь, отказываясь принимать реальное положение вещей. Я моргаю и поднимаю брови, когда, вынырнув из своего мутного, как глаза нашего алкаша-завхоза, состояния, обнаруживаю, что смотрю на тощую задницу Кобейна. Он продолжает что-то мешать в каком-то здоровом стакане, а я продолжаю моргать и пялиться на вышеозначенную часть тела. Я мысленно прокручиваю свои мысли еще раз, вспоминая про ремонт в доме Пенни, и досадливо морщусь, отводя взгляд в сторону. Резкий звон металла о керамику заставляет меня вздрогнуть и неприязненно покоситься на Кобейна, который, заметив это, с плохо скрываемой ухмылкой стучит по стакану снова. Я быстро поднимаюсь на ноги, жалея об этом, когда голова начинает кружиться, и ухожу на лестничную клетку, оставив дверь открытой. В руке оказывается захваченная с кухни пачка кобейновских сигарет, из которой я вытягиваю одну, немного подумав, стоит ли начинать, когда «бросила» недавно. «Да пошли вы все. Буду курить. И завтра. И послезавтра». Передергиваю плечами от озноба и мысли о том, что вот на такое комнатное бунтарство я только и способна теперь. Высунутые из открытого окна обнаженные ноги в сапогах овевает теплый вечерний ветер, и я чувствую, помимо удушливого сигаретного дыма, тот самый сладковато-горький запах осенней гари, словно каких-то прелых листьев, который бывает только таким вот поздним летом или ранней осенью. Я могу видеть, как люди шляются по улице, слышу какие-то обрывки разговоров, а сама буквально чувствую, насколько мрачное и тяжелое у меня выражение лица, кусая губы и щеки изнутри. Жизнь каждого человека, которого я вижу проходящим внизу в этом теплом солнечном свете, кажется мне во много раз интереснее и разнообразнее моей, хотя я и понимаю, что разговоры о каких-то там левых двоюродных тетках и парнях особым разнообразием не отдают. Но они почему-то не страдают от таких мыслей в отличие от меня. Либо тупеют, либо смирились. Воображение услужливо подсовывает мне картинку того, что случится со мной через года три с таким стилем жизни: я буду вспоминать о своих грандиозных планах и думать о своих детских кумирах, заедать свое собственное горе мороженым и толстеть как дойная корова, смотреть по вечерам тупые мелодрамы и думать о вечной любви, ложиться спать и вставать, чтобы идти на одну и ту же работу, буду орать на детей благим матом и при этом мои титьки по пять кило каждая от избыточного веса будут трястись при каждом слове, мама будет жалеть меня и говорить, что я у нее красавица. Толстая, отупевшая, застрявшая в своем ограниченном мирке, одинокая корова. Держу пари, что когда это начнет происходить, именно Кобейн станет первым, кто сбежит подальше, ибо выносить меня больше будет невозможно. Я с силой сжимаю губы и двигаю носом, в котором мерзко защипало, снова вспоминая свои последние мысли перед уходом на лестничную клетку. Кобейн, этот чертов домовой или еще кто он там… С одной стороны, своим появлением в свое время он развязал мне руки, заставил делать такие вещи, о которых я раньше просто мечтала, но не делала, заставил меня как-то иначе относиться к жизни и отчасти даже напомнил, что значит жить. Именно поэтому я сейчас сижу такая простуженная и мрачная после событий прошлой недели. Однако именно он мне эти мои гребаные руки и связал самыми крепкими узлами. Я не могу бросить работу, потому что только я зарабатываю деньги на нашу жизнь. Я не могу переехать в другой город или тем более страну, потому что ему будет очень тяжело незамеченным перекинуться вслед за мной. Я не могу просто прогуливаться с ним вечером по Таллоу, не боясь, что народ начнет замечать странный субъект на улице и раскроет нас. Не могу свободно разъезжать по стране, уехать трипповать по той же Америке, как в моих юношеских мечтах, и не могу сделать еще очень многого из-за него. Потому что, я уверена, никто и никогда изначально не предусматривал появления этого субъекта в моей жизни. И последняя вещь, которая начала волновать меня исключительно в последнее время и которой ранее я не придавала значения, это то, что я не смогу нормально влюбиться в кого-то, будучи с ним под боком. От мысли завести семью и жениха я блюю до сих пор достаточно обильно, но его нахождения рядом со мной исключает наличие вообще каких-либо очень близких людей. Будь то девушка, мужчина, осел, гермафродит или еще кто, я не смогу, как бы ни хотелось, променять этого «сожителя» на кого-то из них, как бы хороши и близки они ни были. Даже если я влюблюсь когда-то в кого-то, то это непременно обратится неким выбором. Этот вопрос особенно остро встает именно сейчас, и я чувствую, будто я уже замужем за не особенно-то и любимым человеком, который держит меня в этой дыре и тянет на дно. От своих мыслей обидно отчасти, мерзко и неприятно, а еще это слегка злит. Я впервые за долгое время жалеют, что впустила его тогда. Винить его одного во всех моих бедах – глупо, но именно сейчас ко мне острее всего приходит понимание, что от жизни с ним, словно действительно с содержанкой, я получаю лишь общение, которое порой выводит из себя. Пепел на конце сигареты обжигает пальцы, когда почти добирается до фильтра. Я зажмуриваюсь и сквозь зубы раздраженно рычу, после чего тушу окурок о подоконник и пускаю из окна. Когда я возвращаюсь на кухню в еще более мрачном состоянии духа, косо поглядывая на худую фигуру у плиты, Кобейн наливает в стакан какую-то дурно пахнущую хрень из трав. Замечательно. Этим и оболью в случае ругани. Дурацкое солнце добирается, закатываясь, до окна кухни и заливает пол плавленым рыжим цветом. Я замечаю, как из-за этого света волосы Кобейна становятся ярче, а на кожу ложится этот рыжеватый оттенок. Господи, сколько может продолжаться этот солнечный парад, когда я хочу грохнуть каждого жизнерадостного ублюдка? Но я просто продолжаю смотреть на профиль этого красивого ублюдка, садясь на столешницу рядом с плитой, у которой вертится Кобейн. Он лишь кидает короткий взгляд на мои ноги, после чего протягивает стакан с зелено-бурой жидкостью. - Ну и что это? - Отвар. Возможно, будет тошнить, но должно помочь. Видимо, медицина каменного века тебя привлекает больше, чем современная, - я пару долгих минут в абсолютной напряженной до предела тишине смотрю ему в глаза, невольно сужая свои и мысленно удивляясь таким странным метаморфозам в себе. Льдисто-голубые смотрят холодно и насмешливо. - Знаешь, мы, слава Богу, не спали «по-взрослому», но я иногда чувствую себя матерью годовалого детеныша. Кобейн отводит взгляд и качает головой со вздохом. - Могла бы просто снова сказать свое «не буду», - он выливает бурду в раковину и, проследив, как она утекает в недра труб, поворачивается к плите спиной, складывая руки на груди. Некоторое время он молчит, но затем, усмехнувшись самому себе, заговаривает. – Слушай… А что конкретно ты тогда имела в виду, когда сказала… - А знаешь, почему так? – перебиваю я, не спуская с него суженых глаз. Он сводит брови, видимо, вспоминая начало разговора, однако я чувствую, что меня уже не остановить. – Потому что с тех пор, как ты появился, вся моя жизнь подстраивается под тебя. Я не могу выходить на улицу и загуливать на несколько дней, ведь ты остаешься совсем один, - я спрыгиваю со стола и встаю перед ним. – Я не могу привести домой мать или сестру, потому что постоянно рискую, что они наткнутся на какую-нибудь мину. Я не могу даже привести кого-то из своих друзей сюда, потому что здесь обитаешь ты. - Ты не можешь привести друзей, потому что у тебя их нет, - хмыкает Кобейн. Я резко сжимаю зубы, но тут же рассмеиваюсь, борясь с кашлем и болью в голове. - Конечно, нет! Как я могу заводить какие-то знакомства, зная, что с этими людьми не сложится нормальных отношений, ведь я же мать-одиночка с ребенком, которого надо содержать, за которым надо следить, подстраиваться под его настроения и только ждать какого-нибудь подвоха! Ты очень хорошо устроился, знаешь ли, наплел мне тут про какое-то одиночество и тоску. Вот только мне почему-то кажется, что я получаю гораздо меньше, чем сама отдаю! Это, конечно, было все очень весело, но пора… - И чего ты хочешь? – без выражения, наклонив голову набок, спрашивает Кобейн, обрывая меня, и от равнодушия в его позе и голосе меня буквально перетряхивает. - Я хочу нормальной жизни! Хочу не бояться каких-то там разоблачений, хочу не врать больше, хочу выйти далеко за пределы этого дом-работа-улица, хочу влюбиться в кого-то, в конце концов! Ты… черт, ты тянешь меня на дно, этот застой, этот круговорот… Он меня просто выворачивает, меня тошнит уже! – всплеснув руками, я резко разворачиваюсь и ухожу в свою комнату, хлопнув дверью.

***

Кобейн, судя по звуку, ушел спустя полчаса после состоявшегося разговора и не появлялся вплоть до часа ночи. За это время я успела проанализировать все свои слова и состояние, почувствовать гордость за то, что, наконец, собралась с силами и высказала все и разобралась в себе, затем выпила несколько разных таблеток из-за жуткого состояния и бившего с удвоенной силой озноба. Полегчало лишь на некоторое время. Позвонила сестре, интересуясь с особым энтузиазмом и радостью в голосе ее делами, чего она так и не смогла понять до конца. Я пыталась найти себе хоть какое-то дело, но особым успехом это не увенчалось, поэтому остаток вечера я провела в комнате, несколько раз выбираясь на лестничную клетку. В голове начали летать стаи мыслей и, к моему удивлению, меня даже начало грызть чувство вины, которое, впрочем, тут же исчезло за страхом. Температура поднялась до тридцати восьми, и я между делом решила, что если заболею достаточно крепко, то смогу не приходить на сборы в школу в конце августа, а там и уволюсь к чертовой матери. Мои радужные мечты прерывал кашель от дыма и болезни, а также постоянные косые взгляды в сторону по-прежнему не открывавшейся двери. Подумав, что он уже не вернется, словно по волшебству – стоило мне только пожелать, я обрадовалась до такой степени, что уже через час начала нервно поглядывать в окно, мерить шагами комнату и прокручивать весь разговор в голове. Кажется, я сумела прикончить всю его оставленную пачку за каких-то пять часов. Сон не шел. Я подумывала пару раз, что, возможно, я болею уже давно и все эти домовые и прочая дрянь на самом деле мне привиделись в болезненных галлюциногенных сновидениях, а на самом деле вообще не существовали никогда. Конечно, так, разве может это случиться в реальности? Я даже сумела придумать подходящую историю для развития таких событий, накурилась там или еще что, вот и привиделось. Сон не шел, одеяло уже мало помогало от холода из-за бившего во всю озноба. «Я получаю меньше, чем отдаю». Надо же… А чего я хочу получать? Денег, что ли? Клятв в вечной любви или что? Моя голова готова была разорваться к чертовой матери. Разве не он тот единственный человек в моей жизни, которому я, как бы парадоксально это ни звучало, могу верить, и который такое долгое время остается со мной? Ну ладно, остается он, может, потому что некуда идти и не хочет остаться снова совсем один, а так хоть какая-то компания. Получается, это я, черт подери, завишу от него, а не он от меня. Даже если и так называемая созависимость, то она явно в неравной степени. Материально-то я его, может, и обеспечиваю невольно, но ради чего больше здесь оставаться? Ближе к полуночи меня накрыло непередаваемым вихрем эмоций. Я впервые за долгое время вспомнила, что значит остаться снова одной. Когда ты устраиваешься после долго дня под одеялом, закрываешь глаза и слышишь, как на другом конце улицы кто-то орет благим матом и заводит двигатель. Когда по утрам, просыпая кофе мимо чашки, слышишь, как в соседней квартире наливают воду в чайник. Так хреново я не болела еще никогда. Я пыталась заснуть несколько раз и только в последний мне удалось провалиться в какое-то странное бессознательное состояние, часто просыпаясь и снова вылетая из реальности, но так и не уснув. В последний раз меня разбудил шорох и щелчок со стороны моей закрытой двери, после чего шаги и снова тишина. Снаружи бил озноб, а внутри все напряглось до жути. Я лежала подобным образом, стуча зубами и глядя в стену в кромешной тьме, еще некоторое время после возвращения «блудного сына». В любом случае, я надеялась, что он и вправду вернулся, и это вовсе не были слуховые галлюцинации. Встать подмывало столько раз, что я сбилась со счета, но никак не могла заставить себя, постоянно отсчитывая до определенного момента и начиная заново. Что я скажу и зачем пойду? Сказать, что ошиблась и признать, что у меня сволочной отвратительный характер эгоистки, и я сама не знаю, чего хочу? Я ведь дважды отказалась пить лекарства, неужели пойду после этого извиняться по такому поводу… Когда я, наконец, поднялась на подкашивающихся из-за ухудшившегося состояния ногах и вышла из комнаты, разглядеть окружающую обстановку стало практически невозможно и, часто натыкаясь на углы и сшибая неожиданно возникавшие на пути предметы, с истинной грацией слона я добралась до искомой двери кухни, ориентируясь чисто наощупь. Дверь едва слышно скрипнула, когда моя рука толкнула ее вперед, после чего я застыла на пороге, давая глазам привыкнуть к полутьме, разбавленной слабым синеватым квадратом окна. Тяжело вздохнув, я присела на пол, шаря рукой в поисках ожидаемой преграды, которая быстро обнаружилась. Постелив край одеяла на пол, а другой накинув на себя, при этом снова тихо чихнув, я легла на бок, максимально сжимаясь в комок, чтобы сохранить тепло. Нос и лоб уткнулся в его твердую спину как раз куда-то между лопаток. Исходящие от тела тепло и приятный запах были не очень ощутимыми, но тем ценнее казались, заставляя сжаться еще крепче и приткнуться лицом чуть ближе. От пола под правым боком шел холод, и мой любимый, сроднившийся с телом озноб не заставил себя долго ждать. Похоже, тридцать восемь – не предел, есть куда стремиться, я ведь как раз чего-то нового хотела. - Ты же больная, дура… - невнятно и сквозь зубы, судя по всему, пробормотал Кобейн. Я раскрыла глаза, отрываясь от его спины. - И твоя хренова отрава от этого не поможет, придурок. Я почувствовала, как он тяжело выдохнул, снова прижимаясь лицом к его спине, а ногами к своему же животу. Кобейн заворочался, спугнув мой едва подступавший сон, и перевернулся лицом ко мне, притягивая руками к себе, и я мигом обхватила его за пояс, как чертов обогреватель в зимний сезон, утыкаясь лицом в грудь. От соприкосновения моей кожи с ним появились обычные для болезни неприятные ощущения, которые вскоре отошли на второй план, стоило околевшему до черта телу почувствовать прижимающееся к нему живое тепло. Я принялась дышать на свою руку в кобейновской ладони, пытаясь согреться максимально сильно, чтобы уснуть и, дай Святой Патрик, проснуться через полгода, когда начнется весна. Его дыхание блуждало где-то у меня в волосах, и это мало помогало мне прийти в себя, но, по крайней мере, я снова смогла услышать за эти пять часов что-то живое и настоящее. Сердце глухо билось в груди, к которой я отчаянно прижималась щекой и своей грудной клеткой, намертво вцепившись своими руками в его пояс, не позволяя лишний раз пошевелиться. Откуда-то сверху донесся слабый смешок, и я мысленно прокляла себя и его. Дважды прокляла. Похоже, мы (я) заперты здесь навечно… На следующий день температура моя взлетела до небес и примостилась на отметке 38`5.