Boggart

Прим. Авт.: Дорогая Боба, здесь есть целый абзац посвященный в какой-то степени тебе, ибо не выдержав твоего натиска и безапелляционных аргументов в пользу некоего мистера, крепость моих вредностей и убеждений пала, уступив место здравым "няш-мяшам"... В общем, если найдешь то, о чем я говорю, то возьми с полочки пирожок, если нет... Поговорим об этом позже...) "Я изо всех сил старался обзавестись настоящим отцом, Но вместо отца заполучил папашу..." - Serve the Servants - Nirvana. От частого перебирания ногами, в них чувствуется необыкновенная тяжесть, будто бы все мышцы налиты свинцом, хотя это и неудивительно. После таких ежедневных пробежек три дня подряд мне уже можно давать разряд мастера спорта по забегам на длинные дистанции с неопределенной целью. Запрыгиваю на следующую ступеньку и, неловко покачнувшись, чуть не выпускаю пакет с продуктами в нем. Замираю на секунду, чтобы сохранить равновесие и не распластаться на полу, как день назад, когда все помидоры, которые я так тщательно выбирала, выискивая наличие хоть одного изъяна, оказались на стенах подъезда, что с душой были разрисованы руками молодого художника-нигилиста, на полу, вымытом последний раз лет пять назад, на ступенях, которые за все свои пробежки я уже успела просчитать от и до (кстати, их оказалось около восьмидесяти девяти). Переведя дыхание, делаю последний рывок, сжимая зубы, от того, что мышцы уже начинают ныть, и вот я на своей лестничной клетке. Не останавливаясь, подхожу к двери и, поставив на пол пакет, достаю ключ, после чего сую его в скважину. Замок не поддается. С удивлением распахиваю глаза, но тут зажмуриваюсь от ударившего в них яркого света восходящего солнца. С раздражением вытаскиваю ключ, чуть не ломая его. Только сейчас приходит мысль, что я могла вообще не закрыть дверь. Ну, конечно... Словно разъяренный буйволо-як, предварительно подняв пакет и схватив его зубами за одну из ручек, чтоб ничего не развалилось, со всей силы вышибаю ногой дверь квартиры, которая с громким стуком ударяется об стену, наверняка облупив краску. Не раздеваясь, несусь в кухню. - У нас пожар? - из гостиной доносится флегматичный голос Кобейна. Вопреки всей опасности, задетой им в вопросе, музыкант, не отрываясь, продолжал наигрывать какую-то спокойную, незатейливую мелодию на гитаре. Сцепив зубы, уговариваю себя пропустить это замечание мимо ушей и захожу в кухню, опускаю пакет на стол. Уперев руки в столешницу, перевожу глаза на стену, где висят часы. Половина восьмого... Не могу припомнить, чтобы вставала так рано летом, когда можно вдоволь наспаться. От мыслей отвлекает резкий звук чересчур сильно дернутых струн. Медленно выдыхаю, закрывая глаза. Вот уже все эти три дня подряд я пытаюсь приготовиться к семейным посиделкам, которые будут происходить сегодня вечером, причем у меня дома. Такая перспектива не могла меня обрадовать, когда мама со счастливыми возгласами начала объявлять о грядущем великом событии - тридцать девятом Дне Рождении ее Кевина. Оный Кевин уже шесть лет являлся новым, как бы прискорбно это ни было, мужем мамы, которая появилась из утробы своей матери, в свою очередь, на четыре года раньше. И каждый год Рене устраивает какой-то сумасшедший праздник, сравнимый своими масштабами только с Новым Годом в Китае. Бывало, что отмечалось сразу два раза - первый в доме то у них самих, то у сестры, то еще где-нибудь, а второй, уже с бОльшим размахом, - в какой-либо заморской стране. В этот раз мама объявила, что почетная честь организовать празднование и не покупать за это подарок, выпала мне. С нервными смешками попытавшись удостовериться в серьезности слов матери и поняв, что она не шутит, я лишь тоскливо посмотрела на недоверчиво глядевшего на трубку Курта и мысленно заорала в воображаемое постапокалиптическое небо, вопрошая сколько еще сюрпризов нам предстоит. Была мысль уже хватать гитару, тетради с записями и Кобейна и валить в к чертям Мексику, сменив внешность и имя. Но эта мысль была пресечена еще одним звонком, уже от сестры, которая сообщила, что отец, родной отец, также приезжает на сие празднество. Именно по этой и только по этой причине я отважилась на такие утренние пробежки и драяние всех уголков квартиры. После всех этих экзекуций я просто без задних ног валилась на диван в гостиной, уже не доходя до своей же комнаты, а заботливому домовому оставалось только накрывать мое полубездыханное тело одеялом и ждать новых сюрпризов от чокнутой соседки. Кстати, о птичках. Курт по началу удивился таким странным гиперпеременам в моем ежедневном распорядке дня, где обычно не находилось и минуты на уборку дома, а также такую резвую беготню с одного конца города на другой. Но, видимо, природа всегда все удерживает в равновесии, поэтому не обладающий выдающимися физическими данными музыкант обладал недюжинной хитростью и сообразительность. Это привело к тому, что после некоторых размышлений он, видимо, заключил, что в этом пруду моего неожиданно открывшегося трудолюбия можно что-то да выловить. Я, погруженная в свои мечты и надежды перед заветной встречей с отцом, которого я так давно не видела, совершенно не замечала ничего вокруг, следуя только по уже запомнившимся наизусть дорогам. Это похоже на короткий приступ амнезии или принятие каких-то веществ внутрь, из-за которых я на время теряла способность мыслить, а также помнить. В связи с этим, я даже не могу вспомнить, как вдруг ни с того, ни с сего приготовила яичницу сама, как разрешила Кобейну пользоваться всеми инструментами, что имелись в доме и как отпустила его на какой-то мини-концерт молодой зачуханной группы, что выступали неподалеку от нашего дома. Естественно, причастность этого хитрожопого домового даже не обсуждалась, но что я могу ему предъявить, если даже не знаю, как это произошло. И дай Бог, чтобы через несколько дней не открылось, что я, по его наставлению, оформила кредит или, что в паспорте теперь стоит штамп, вместо фамилии О’Шей - Кобейн, а внизу роспись: Лас Вегас, штат Невада. Таким образом ему все сходило с рук. Мой лохматый сосед мог говорить все, что угодно, делать все, что угодно, не заботясь о моей реакции, так как я была в всеми мыслями только в предстоящем вечере, ради которого могла стерпеть даже часы натянутых улыбок с хахалем Рене и всей остальной семьей. Я видела, что Кобейн предоставлен сам себе и в душе приговаривала себе, что когда все это кончится, он еще узнает гостеприимство ирландцев... Правда, в некоторые моменты, когда он пытался меня достать, казалось, что в этих жестах проскальзывало что-то детское, будто ребенок пытается привлечь к себе внимание, когда про него все забыли. Что ж, возможно, так и было. Ох, Кая, откуда в тебе столько философии взялось? Уж не от избытка ли хлорки в организме? Уж на какие жертвы не пойдешь ради родных людей. Узнав, что отец приезжает, я сама позвонила матери и стала долго и упорно доказывать, что я - самая подходящая кандидатура на проведение Дня Рождения Кевина, и что не будет лучше праздника, и что все они должны обязательно прийти. Теперь, когда я буквально вылизала всю квартиру от потолка до пола, закупила все продукты и морально настроилась (самое главное) предстояло самое сложное. Приготовить ужин... Дойдя до гостиной, я в нерешительности замерла за стеной, слушая звук тихо перебираемых струн и загибая пальцы. Похоже, все эти три дня нам так и не довелось нормально поговорить, как раньше. И вот сейчас мне требуется его помощь, чтобы ненароком не отравить кого-нибудь, а как просить о ней - не знаю. Но тут с другой стороны стены послышался шорох, а вслед за ним открылась дверь, и из комнаты вышел сам музыкант с хладнокровным выражением лица, совершенно не вяжущимся с копной светлых волос, в которую, должно быть, уже давно мигрируют птицы. - Отлично! Я как раз шла за тобой! - командным тоном, строя из себя этакую генеральшу, заявила я, разворачиваясь и направляясь обратно в кухню, чувствуя, как начинают гореть щеки от смущения. Несмотря на тот тон, про себя я проклинала свое поведение, проклинала то, что никак не могу полностью открыться этому человеку, в самые важные моменты строя из себя деспотичную мадам. - И что от меня требуется? - поинтересовался Курт, оперевшись ладонями на противоположный край столешницы и прожигая меня ярко-синими глазами, от цвета которых я также успела несколько отвыкнуть за это время. - Сегодня вечером, как ты уже знаешь, нагрянет мое семейство и мамин хахаль, - заговорческим голосом, глядя прямо в глаза парню, начала я, будто описывая план захвата чужой страны. Музыкант кивнул. - Мы, в частности, я, проявили небывалую сноровку во время методичного вылизывания квартиры, но, к сожалению, этим сыт не будешь, причем в буквальном смысле, - продолжила я, смотря на своего оппонента и не мигая. Тот снова кивнул. - Поэтому сегодня нам предстоит третий и самый важный этап этого квеста, - я выдержала паузу. Кобейн снова кивнул. Почему-то в этот раз меня это взбесило. - Ты меня вообще слышишь?! Кивает он... - Ты что сказала? - удивленно моргнув, переспросил Курт, сделав синие глаза по детски наивными. - Издеваешься, да? - прошипела я сквозь зубы, сжимая пальцами край стола. От всех этих приготовлений нервы стали ни к черту... - Где моя сковорода?! - сделав вид, что собираюсь искать орудие смерти, несущее в себе апокалиптическое послание всем домовым, коих умелось в количестве одной штуки, я отвернулась от Кобейна, тот тут же запротестовал, отпрянув от стола. - Ладно-ладно! Не кипятись. Чего там у тебя? - Да, боюсь, придется покипятится, поворачиваясь обратно, отвечаю я. Курт недоверчиво поднимает одну бровь. - Сегодня нас, увы, ждет готовка... - скорбно опустив голову, загробным голос заканчиваю я. - Готовка? - Угу, - все с такой же скорбной миной повторяю это ужасное слово, - готовка, Курт, готовка... Я ожидала услышать, как минимум вопли адских мучений и безудержного страха, которые Кобейн, упав на колени и воздев руки небу, будет низвергать "прямо из желудка, где сосредоточена вся боль", но ответом на мою реплику был лишь кроткий смешок. - Ха, и все? - будто не веря переспросил Курт. Я глянула на него, будто на чокнутого инопланетянина. Хотя... почему же будто? - Просто дай мне какой-нибудь шнурок и все будет, - заявил Кобейн, отворачиваясь к приоткрытому окну, откуда доносился тихий шум редко проезжающих машин. Немного помедлив, продолжаю глядеть на профиль музыканта на фоне окна, пытаясь понять, что он придумал, но, оставив эту идею, ухожу в свою комнату за понадобившимся Кобейну за каким-то фигом шнурком... Раздав необходимые указания, Курт, к моему великому удивлению, завязавший этим шнурком свои пшеничные лохмы в хвост и открыв тем самым высокие скулы, которых я прежде почти не замечала, повытаскивал из пакетов все имевшиеся в них продукты и выложил на стол, выжидательно гладя на них. - М-м... Ты думаешь они сами прыгнут в кипящую воду и сварятся, а, пони? - подколола я, смотря на застывшего Курта и откусывая часть от моркови. - Занимайся своим делом, - отстраненно пробормотал музыкант, кивая на доску и нож на ней, что лежали передо мной, ожидая, когда их применят в деле. - Да, ладно-ладно. Чего ты? - проворчала я с усмешкой, а потом прибавила, - пони тоже кони... Курт резко развернул голову ко мне, сузив свои ярко-синие фонари. Закусив губу, чтоб не рассмеяться в голос над таким странным видом друга и своей, как мне показалось, удачной шуткой. Хотя если подумать ничего шибко смешного в этом не было. Убрав свои, вечно лезшие в глаза волосы, он наконец открыл на обозрение лицо, и увиденное, надо сказать, произвело на меня некоторое впечатление. Так уж получилось, что за все время, проведенное вместе, я не особенно-то обращала внимание на его внешность, за исключением глаз и находящихся вечно в движении куда-то по направлению к космосу волос. Сейчас же я могла без каких-либо препятствий типа его шевелюры, которая, казалось, жила собственной жизнью и пыталась находиться везде, в том числе и на лице, разглядеть его. К своему великому ужасу, сокрушительно поникнув головой в своем воображении, где я находилась в тронном зале какого-то древнего дворца из темного неотесанного камня, я призналась сама себе, что действительно нахожу его привлекательным, даже красивым. И вот я стою в этом зале прямо перед троном королевы, а позади целая куча подданных, служанок, других королев и принцесс, простых людей - и все они женщины... И вот верховная королева заносит над моей головой свой серебряный клинок и с шепотом: "Предательница," - рассекает мою голову, словно дыню, на две половины. "Ну вот! Теперь меня считают предательницей, а все из-за тебя!" - бурчу я про себя, метнув взгляд на Курта, шаманившего над какими-то овощами. Конечно, это скорее всего от переутомления, но с какой-т стороны я действительно стала предательницей своих собственных принципов. Ранее не случалось такого, чтобы я видела в представителях мужского пола красоту, за исключением, разве что, отца, но тут другое. С точки зрения общепринятых канонов красоты, мой домовой красавцем далеко не был. Совсем. Каких-то особенных черт лица, выдающихся необыкновенной привлекательностью, у него не имелось, если не считать глаз. Но что-то было в этом человеке, что очаровывало, притягивало даже не как к мужчине, а как к человеку, на которого просто хочется смотреть, изучать, получая эстетическое удовольствие, а иногда даже укрепляя какие-то свои ослабшие чувства. Например, смотря в его глаза, чувствуя себя высушенной, словно губка, ни на что не способной и слабой, я получала какой-то странный заряд сил, энергии и веры в себя. Не знаю чем именно это было вызвано, но так случалось очень часто. Какая-то странная ободряющая сила исходила от него, заставляла забыть все плохое, поверить в лучшее в этом мире, хотя он сам ничего при этом не делал, только лишь моргал изредка. Каким-то необыкновенным очарованием обладала и улыбка музыканта. Обезоруживающим, ненавязчивым очарованием, которое заставляло людей раскрываться ему, быть честными, доверять. Что-то чистое, невинное и светлое было скрыто в простой усмешке, поражающей своей нежностью, что-то искреннее и непонятное для этого мира, обращенное пусть даже к малознакомым людям. И голос, благодаря которому молодой музыкант совершенно неслучайно пробился на самый верх и также быстро и ужасно с той вершины сорвался. В зависимости от настроения, этот голос мог и дарить надежду, ободрять. Мог заставлять испытывать радость от простого слова, мог успокаивать, не ища каких-то потаенных методов. Мог очаровать, вскружить голову, влюбить в себя. А мог и отпугнуть, предупредить, что лучше будет держаться на расстоянии... Я озадаченно тряхнула головой, отгоняя странные мысли о тленности бытия. Но тут же закрадывается еще более странная мысль: а не мог ли Кобейн намеренно сделать такой жест? Возможно, таким приемом он хотел показать, что открывается мне и доверяет. Обычно ведь он скрывался за своими волосами, будто за какой-то стеной, пусть это и странно звучит. А сейчас что? Может, просто из-за логичной осторожности, при отсутствии которой кто-нибудь из моего семейства может совершенно внезапно для себя обнаружить в тарелке длинный светлый волос... Все мои философские и мечтательные мысли разбились о жестокую реальность, словно яйцо, которое музыкант приложил об край миски. Видимо, Курт, как и я, решил, что ложный вызов ФБР моей мамой, если та обнаружит такой белокурый сюрприз, нам совершенно ни к чему. Этим дядьям хватило и теорий заговоров, оборзевших инопланетянских набегов на кукурузные поля, вследствие чего там начали водить хороводы ежики, оставляя, казалось бы, таинственные послания для человечества, так еще и приставившийся при странных обстоятельствах лет десять назад музыкант, совершенно внезапно объявившийся в мире живых, как ни странно, даже не мумией и не зомби... Пытаясь отвлечься от настигнувших меня размышлений, опускаю глаза, чтобы осмотреть дело рук своих. В левой руке по-прежнему находится нож, в правой обгрызенная морковь. Перевожу взгляд на соседа по жилплощади, а сейчас и по несчастью в виде моих родственников. Кобейн, словно заправская повариха, ловко стругал лук, двигая при этом одним лишь тонким запястьем с выступающей косточкой. Переместив взгляд выше, я поняла, что парень уже успел нарезать целую кучу овощей и закинуть все это в кастрюлю. Интересно, получается, что пока я стояла и пялилась невидящим взором перед собой, он скакал по всей кухне, делал что-то, может, даже звал, а Кая в это время... А Кая была в эпических залах женского Камелота. Чувствуя какую-то ущербность по сравнению с парнем, который по идее готовить не должен вообще, а должен только есть, я по сильнее перехватила нож, совсем даже не думая о повторном убийстве Курта, и опустила морковь на доску. Расправив плечи, чтобы выглядеть более внушительно, я начала медленно опускать левую руку вниз, на глаз примерив место, куда должно пройти лезвие. Кожей чувствую взгляд сбоку. Задержав руку с ножом в воздухе, поворачиваю голову к Курту, что, в свою очередь, выжидательно глядел на меня. - Что ты делаешь? - осторожно интересуется он, пряча усмешку. Я отворачиваюсь и сквозь сжатые зубы отвечаю: - Занимайся своим делом. - Туше, - возвращаясь к своему занятию, отвечает музыкант. Я снова заношу нож на некоторое расстояние над морковью и, примерившись, медленно опускаю его на овощ. С тихим треском лезвие входит внутрь, а затем встречается с доской. От конца моркови отваливается неровный и довольно большой кусок. Уставив руки в бока, перевожу победный взгляд на Курта. Моя самодовольная улыбка тут же угасает, когда я вижу аккуратно нарезанные, тонкие колесики (прим. авт. колесики моркови, а не то, что можно подумать). Заметив мой взгляд, Кобейн, кусая губы, пытается сдержать смех и сохранить невозмутимый вид. Тихо прорычав проклятия в адрес своего кусмана, снова заношу нож, на этот раз предварительно сделав засечку в том месте на моркови, куда, по моим прогнозам, должно попасть лезвие. Кошусь на соседа и старюсь делать, как он, а именно: опускаю левую руку с орудием кулинарии на несчастный овощ и медленно опускаю, отрезая кусок от него. Переведя дыхание от такого важного шага в моей жизни, провожу рукой по лбу, а затем пытаюсь повторить ту же процедуру. Когда второй кусок отваливается от всего овоща, на моем лице уже появляется счастливая улыбка, как у ребенка, который получил на Рождество то, что так давно хотел. С этой же улыбкой поворачиваюсь к Курту, дабы показать свои успехи. Кобейн с сосредоточенным видом смотрит то на свое запястье, поднятое на уровень груди, то на меня, а затем, кивнув себе, выдает: - Поздравляю, сегодня ты можешь войти в Книгу Рекордов Гиннеса, как человек, который действует медленнее, чем черепаха. - Это еще почему, я между прочим, - начинаю протестовать я, махнув ножом в сторону итога своих стараний, чуть не задев при этом плечо Курта лезвием. - Ах, да! Совсем забыл, также, ты войдешь туда, как человек, имеющий самое косое зрение, - он кивает на три обрезка на моей доске, - если это не застрянет у кого-то в глотке, то я обреюсь на лысо. - Нести бритву? Я умею резать, особенно волосы всяких м... - Все понятно, - обреченно вздохнув, музыкант подходит ко мне ближе, чем обычно, и берет мою левую руку с ножом в свою ладонь, - не могу поверить, что делаю это... - Чего ты там бормочешь?! - мою правую руку он кладет на сам овощ. - Я думал, в девчонках это с рождения заложено, - бормочет он себе под нос, я же стараюсь пропустить эту реплику мимо ушей и сосредоточится на его руках... то есть на овоще. Крепко держа мою ладонь в своей, Кобейн медленно опускает нож на морковь, а от нее медленно отделяются тонкие колесики. Удивленно наблюдаю за этим, хотя и понимаю, что моей заслуги тут - кот накакал. Вот музыкант начинает двигать и моей и своей рукой быстрее. Чуть сдвинув брови, слегка настороженно кошусь на него, стараясь не засмеяться, что представляется очень сложным, учитывая всю ситуацию. Музыкант, а сейчас, скорее, повар, сосредоточенно смотрит на вниз, на доску, я же смотрю вбок, на его профиль. С трудом подавляю смешок, что был уже готов вырваться из меня. Глаза вдруг зацепляются за светлую прядь волос, выбившуюся из хвоста, и теперь спадающую на лицо и кончающуюся чуть ниже подбородка. Чувствую себя как-то неловко и странно. - Вот скажи, пожалуйста, - тихо и с еле заметным недовольством спрашивает Курт, - как ты жила и питалась до того, как я появился? - отвечать не спешу, так как чувствую, что я сейчас не в самом лучшем положении. С одной стороны, оценив ситуацию, мне становится дико весело и смешно из-за всей ее комичности, но с другой жутко неловко из-за такой внезапной близости, которая, надо сказать, вызвала нехило смущение. Хриплый голос, звучавший над ухом, ситуацию не улучшал... Решив, что хватит с меня на сегодня открытий, выдвигаю плечи, чуть вперед, а затем осторожно отхожу от музыканта. Не придав этому значения, он складывает руки на груди, глядя на меня. - Теперь сама, - кивнув, снова перехватываю нож и стараюсь проделать тоже самое только без его руки. Получается гораздо медленнее, да что там, один кружок на пять секунд, но хорошо, что вообще получается. - Та-дам! - провозглашаю я, когда половина моркови уже нарезана. Курт усмехается и качает головой, возвращаясь к своему занятию. Вот так меня гораздо больше устраивает, без всяких там близких контактов и вторжений в мой купол личного пространства. - А раньше... Ну-у, овощи там, продукты быстрого приготовления, которые можно закинув в воду и не париться, - отвечаю я, глядя на него. В следующую секунду, нож чуть не попадает точно в палец, но Кобейн реагирует быстрее, резко хватая меня за локоть. - О! Спасибо, а в плане нарезания, так мне-то какая разница, как все это выглядело, - продолжаю я о своей жизни до появления в ней домового. - В таком случае я удивлен, что придя сюда в первый раз обнаружил солдата Джейн, а не хладный труп, - смеется музыкант. Да уж, это действительно странно, но. когда ты занят совершенно другим делом, а в голове совершенно другие мысли, то какие-то человеческие потребности не особенно-то важны. Уж кто-кто, а он - человек, на прямую связанный всеми нитями своей жизни с искусством, - должен понимать это. Спустя десять минут моих мучений с морковью, уже второй по счету, Кобейн не выдерживает и забирает овощ, наказывая мне чистить картофель. С подступающей скукой счищаю с картошки кожу, изредка поглядывая на скачущего по всей кухне Курта, который уже даже и не спрашивает, где у меня, что лежит. Для меня моя же кухня - территория на отшибе, загороженная колючей проволокой. В двух кастрюлях уже что-то упорно кипит, а музыкант с увлечением вырезает что-то из помидора. Чтобы развеять скуку, начинаю представлять, как удивиться мой отец - этот черноволосый высокий мужчина с завидными усами - когда приедет в дом своей дочери и увидит его совершенно не соответствующим своей хозяйке - чистым и убранным. А уж какой инфаркт может его хватить при виде ужина, который я якобы сама, с душой и заботой, приготовила. Да, конечно. Надо будет как-нибудь отблагодарить своего синеглазого соседа. Однако, мыслями я уже далеко за пределами этой квартиры и этого города. Там, на берегу озера Эри, в тихом лесном уголке, похожем на деревеньку первых поселенцев, среди небольшого количества домов, где все соседи знают друг друга, стоит небольшой двухэтажных дом из старых бревен, покрытых облупившейся в некоторых местах желтоватой краской. Там я проводила безмятежные дни своего детства, бросая камни в загоравшееся пламенем на закате озеро. Там я знала только один покой и мир, там был только папа, вместе с которым, катаясь на канате на дереве, я столько раз падала в воду, а затем обсыхала у костра в своей мокрой одежде. Только счастье. Там и живет Нил О’Шей - мой отец. Патрульный полицейский в прошлом и в настоящем. - Хм... Маловато соли, - голос слева заставляет обернуться. Курт, задумчиво поджав губы, глядит в кастрюлю, держа ложку в одной руке. Затем глядит на меня и, набрав в предмет сервировки еще того зелья, подает мне. Горло обжигает горячая жидкость, но, если не обращать внимания на это, то вкус очень даже сносный. Выставляю вперед леву. руку с оттопыренным большим пальцем. Музыкант усмехается, но ничего не отвечает. А я снова погружаюсь в воспоминания... Самое страшное, что я помню из своего детства - это мучительное ожидание вечера, когда можно будет позвонить отцу, поговорить с ним, услышать голос, чтобы удостовериться, что все хорошо. В тот год, когда мне было восемь, в Детройте объявилась странная активность местных наркоманов, отморозков и простых мерзавцев, которые обычно не особенно часто рисковали действовать так часто и открыто. Но тогда, в начале 92, вся эта дрянь вылезла на улицы города, устраивала жуткие разбои, заканчивавшиеся иногда и смертями невинных людей. Они будто пытались устроить ад на Земле, поджигали жилые дома, продовольственные заведения, детские сады, школы... Нападали на случайных прохожих, оказавшихся в такое неподходящее время, в таком неподходящем месте. Издевались над женщинами, не давали городу спуска, держа его в постоянном страхе за жизни свои и своих близких. Ход тому делу дало одно из последних, по-настоящему зверских убийств. Осенью, какая-то банда отморозков, связанная, кажется, со всеми бедами того города, ворвалась в дом ничего не подозревающей молодой пары, жестоко расправилась с ними и исчезла. Отец с сослуживцами находились в тех самых горячих точках, где мог произойти следующий разбой. Каждый вечер я с сестрой сидели у телефона, ожидая новостей. Как же это было странно... Ведь мы жили в Богом забытом, тихом Таллоу, где все любят друг друга, по крайней мере, тогда, а боль и страх из далекого Детройта доходила до нас с лихвой, минуя километры и целый океан. А те мерзавцы, наверняка, даже не подозревали о том. что чувствуют люди, близких которых они могут в любую секунду убить... Но, тем не менее, справедливость восторжествовала. Однажды, всего за одну неделю, всех тех, кто совершал особенно жестокие действия, включая уродов, расправившихся с той молодой парой, находили мертвыми. Неизвестно точно, кто это был. Некоторые люди думали, что дело в доблестной полиции, некоторые считали, что это Бэтмен или Человек-Паук, кто-то думал, что всему объяснение - дух того парня, которого убили вместе с его подругой осенью, а кто-то, особенно верующий, утверждал, что это кара Божья. Как бы там ни было, жители снова вздохнули спокойно, а также и наша семья, перетерпевшая такой кошмар... Казалось, тот период нашей жизни заставил меня любить и гордиться своим отцом еще больше, чем раньше. Еще бы, у маленькой девочки появился свой герой в лице собственного папы. Это много стоит. А поездки в Детройт, когда все утихло, стали еще желанней и радостней. Резко зазвонивший телефон в прихожей, заставил меня испуганно подпрыгнуть, выпустив из рук картофель, который тут же упал на пол, а также умудриться впечататься в плечо Курта. - Ну, Кая! - сокрушался музыкант, поднимая с пола овощ, пока я терла ушибленный об его костлявое плечо лоб. Сообразив, что телефон все еще звонит, я сорвалась с места, чуть не свалив Кобейна, и понеслась в прихожую. - Да! - громче, чем следует, произнесла я в трубку, а с кухни донеслось тихое бормотание: "Надо было преподавателем сумо становиться, а не музыки..." - Привет, маленькая разбойница, - я зажмурилась, слыша такое любимое обращение, произнесенное грубоватым отцовским голосом. - Па-а-ап, - протянула я, радуясь еще больше. Радостное предвкушение встречи только усилилось от этого звонка. Из дверного проема в кухне показалась, наклонившаяся назад, фигура Курта, заинтересованно наблюдавшего за мной. Я показала ему язык, на что он ответил не менее запоминающейся гримасой. Наши бессловесные перепалки прервал голос отца в трубке, и я тут же вернула все внимание к нему. - Я так рад тебя слышать... - Папа, а откуда звонишь? Уже приехал? Если что время не изменилось, как и договаривались, - наверное, по быстроте речи я сейчас напоминаю свою мать, в словесные потоки которой редко удается вставить хоть междометие, но мое состояние можно было объяснить. - Я как раз насчет этого. Понима... - Подарок покупать не нужно, обойдется, - отмахнулась я, засмеявшись. На другом конце провода послышался нерешительный смех, совершенно не похожий на громкий и раскатистый смех отца. Что-то тут не так... - Да, в этом ты права, но... - отец замолчал, будто собирался с силами, чтобы что-то сказать. Я замерла в нехорошем предчувствии. - В общем, так получилось, что... Кая, ты прости, но я не могу приехать. Меня будто ледяной водой окатили. Замерев, даже не моргая, я стою, пытаясь переварить смысл его слов. - Это ты так шутишь? - наконец, выдыхаю я, вспоминая неожиданный юмор отца, - ха, ну ты даешь, папочка, мне еще сердечного приступа в мои-то годы не хватало. - Кая. Я не шучу. Я правда, мне очень жаль, но я правда не могу приехать, - с каким-то наступающим страхом я пыталась вникнуть в то, что он говорил. Заметив краем глаза снова высунувшуюся фигуру Курта, отворачиваюсь к нему спиной. чтобы не путаться, хотя в зеркале на трюмо, где стоит телефон, все и так прекрасно видно и то, как меня сразили слова отца тоже. - Стой, стой. П-почему не приедешь? Все ведь хорошо, мы все обсудили, т-ты же... - собственный голос становится каким-то тихим и слабым, с какими-то нервными смешками, посредством которых я хочу убедить сама себя в том, что это просто глупость и шутка. Но что-то подсказывает, что это не так... - ... - на другом конце провода слышится напряженное дыхание, - понимаешь, просто столько дел навалилось... Я все равно не успею вовремя. - Мы подождем! - цепляясь за последнюю нить, отвечаю я. Чувствую, как внутри начинает что-то трястись, поэтому перехватываю трубку покрепче и сцепляю зубы. - Кая, я все еще в Детройте. Самолет, если он был, уже отправился, - тихо отвечает мужчина. Лихорадочно начинаю бегать глазами по стенам и по любым предметам в прихожей, лишь бы хоть немного успокоиться. - Почему ты не полетел? - допытываюсь я, а голос уже сильно дрожит. - Ты знаешь, столько дел навалилось, - повторяет он. Кусаю губы, потому что чувствую, что могу потерять над собой контроль. Отец говорит что-то еще, но я уже не слушаю. - Ты обещал... Ты обещал приехать... - срывающимся шепотом повторяю я. - Кая, - нерешительно, извиняющимся тоном начинает он, но я только мотаю головой, будто он может меня увидеть. - Это из-за Харрисона?! - голос звучит уже гораздо громче, но по прежнему дрожит, - ты из-за него не хочешь ехать?! - Да нет же, - это звучит настолько неубедительно, что мне становится жутко противно от такого неумелого вранья. Чтобы унять дрожь в теле и получить хоть какую-то опору, крпко опираюсь рукой прямо в трюмо, сжимая белеющими от напряжения пальцами дерево. - Работа, много работы, - слышится на том конце. - Ты мне обещал приехать, мне, не ему! - срываюсь я, даже не придавая значения стучащим от обиды зубам и участившемуся дыханию, - я же для тебя все это делала, только для тебя! Мне этот Кевин на хрен не сдался! Я не видела тебя больше полугода, а теперь ты говоришь, что не приедешь?! В трубке только молчание. Мне кажется, что все рушится, все, чего я так ждала. Все мои мечты и надежды на этот вечер. Вся моя вера... Только от одного предложения, сказанного родным голосом. Глубоко вдыхаю, чувствуя, как внутри поднимается почти что детская, но очень сильная обида. И слезы, совершенно детские, уже начинают медленно скатываться по щекам. Вот он - мой герой, обманщик и трус... - Маленькая... - Трус... - со злостью и ядом шепчу я в трубку, зажмуриваясь. Вдруг чувствую чью-то холодную ладонь, легонько сжимающую мое дрожащее плечо. Даже открывать глаз не нужно, чтобы понять, кто это. - Кая, прости! Посл... - Знаешь, папочка, почему я вообще не хочу заводить семью?! - вдруг со злостью начинаю я, мотнув головой, - потому что боюсь так смертельно разочароваться!!! - высказав ему это, я со всей силы ударяю трубку об то место, где она лежала до звонка. Невидящим взглядом и без единой эмоции пялюсь в зеркало, часто дыша через нос. Сердце, кажется, даже ощутимо стучится о грудную клетку, отдаваясь своими глухими ударами по всему телу. Пальцы уже начинают болеть из-за того, с какой силой я сжимаю деревянный край трюмо, но я все же не разжимаю их, пытаясь хотя бы физической болью заглушить ту боль, что заставляла меня бросить все и убежать куда-нибудь далеко-далеко и никогда не возвращаться назад. Забиться в какой-нибудь темный уголок и остаться там навечно... - Кая, - тихо позвал голос над ухом, словно возвращая в реальность. Тряхнув головой, разворачиваюсь, сбивая руку Курта со своего плеча. - Погоди, - Кобейн материализуется прямо перед дверью в ванную, куда я собираюсь зайти. Замираю на пару секунд, буравя его ненавидящим взглядом. Мужчины... Именно так все и случается в конечном счете, как бы ты не доверяла, как бы не любила, как бы не восхищалась, но все это пройдет, разобьется об их настоящую сущность, которой нет дела до чувств других людей, которая способна любить только одного себя и жалеть только одного себя. Эгоистичные уроды... Видимо, я очень сильно изменилась в лице, так как Курт вдруг удивленно поднял брови, глядя на меня. Правильно, пусть боится. Думал, что одним взглядом своих голубых глазенок мог выбить из меня весь дух?! Нет уж, ты еще мне ответишь за то, что было, неважно виноват ты в этом или нет. - Уйди, Кобейн, - с ненавистью прошипела я, глядя ему прямо в глаза. Парень не сдвинулся с места, лишь сдвинул свои брови, выражая этим отказ. Выдохнув через зубы, я резко подошла к двери и со всей силы пихнула его в бок. Не ожидая таких действий, музыкант покачнулся, слегка отойдя, а я смогла беспрепятственно войти внутрь. Заперев дверь комнаты изнутри, я села прямо на холодный пол и, подтянув к себе колени, уперлась в них локтями. Обхватив голову руками, я стала слушать звук капающей из крана воды. Не совсем понимая, что происходит, я лишь продолжала бесцельно сидеть в одной позе. Перед мысленным взором проскальзывали картинки из детства, когда я делилась с отцом секретами, когда он, делая басовитый голос, выступал в роли разных персонажей, читая сказки. Как показывала ему свою коллекцию ракушек, к которой он, если находил, тоже их прибавлял. Его теплые, широкие ладони, улыбку и смех в глазах. Все это было таким родным, но сейчас казалось необратимо далеким и безвозвратным. Фигура отца вдруг стала ассоциироваться у меня с обманом, а не с честностью и справедливостью, как это было раньше. Медленно поднявшись на ноги, которые закололо от долгого сидения в одной позе, подхожу к раковине и включаю воду. Некоторое время смотрю на стремительно текущую воду, а затем подставляю под струю раскрытые ладони, набирая в них воду. Ледяная вода резко попадает на разгоряченную кожу лица, заставляя все тело покрыться мурашками. Снова набирают воду в руки, а затем направляю ее в лицо, после чего растираю, чтобы вернуть себе хоть какую-то способность проявлять эмоции. Подумав, наклоняю голову прямо под струю. Вода мягко стекает по волосам, чувствую, как по позвоночнику пробегают мурашки от холода. Закрываю глаза, отдаваясь одним лишь ощущениям того, как холодные струи стекают по лицу, попадая в рот, на шею, заставляя кожу покрываться все новыми мурашками. Эта процедура необыкновенно успокаивает, умиротворяет, притупляя все острые углы и заглушая негативные чувства. Я буквально могу ощутить, как все ядовитые иголки, которые я выпустила некоторое время назад, медленно убираются обратно под кожу. Резко подняв голову, которая кажется необыкновенно тяжелой, будто чугунной, чувствую легкое головокружение и потемнение в глазах. Намокшие красные пряди прилипают к лицу и к шее, вода стекает в их концов под футболку, заставляя ощущать холод. Вместо гнева и ненависти остается только какая-то странная пустота, будто бы я - сдувшийся воздушный шарик. Жалкий и страшный. Отпираю замок и выхожу из комнаты. Замерев в дверном проеме, поворачиваю голову к кухне, вода с волос снова попадает под футболку. На кухне, за столом, сидит Курт и глядит перед собой. Заметив меня, он поднимается. Я же отворачиваюсь и иду к своей комнате. - Кая, погоди, - не реагирую на голос. Тогда руки музыканта, которые кажутся неожиданно теплыми, по крайней мере, по сравнению с моей ледяной от водных процедур кожей. - Пусти, - тихо и как-то нехотя говорю я, слабо отпихивая его руки, что не приносит своих плодов, - я хочу побыть одна... - Отлично, но не сегодня, - быстро отвечает Курт, утаскивая меня в кухню, где сажает за стол, а сам приземляется рядом. Я ерошу свои мокрые волосы, делая себя похожей на воробья побывавшего в драке, из-за чего его перья стали кровавыми. - Итак, что ты планируешь делать? - начал Кобейн, сцепив руки на столе в замок. - Напиться и забыться, - вяло и тихо отвечаю я, смотря в сторону. - Это я понял. Но это ты сделаешь вечером, когда твои родственнички придут. - Да не будет ничего, - уставив локти на стол, тру пальцами переносицу, зажмуриваясь. - Как не будет? По-моему, ты не для этого все три дня бегала, как, прости за выражение, лыска, - с некоторым упреком, как мне показалось, ответил парень. - А какой теперь смысл? - с вялой усмешкой отвечаю, - он не приедет. Даже и не думал приезжать, а только вешал мне лапшу на уши. Трус... - тихо добавила я. Курт терпеливо выдохнул. - Когда мне было девять, - начал он, а я подумала, что сейчас пришло время нудных историй про трудное детство и сильный характер самого рассказчика, который смог все это вынести. А в конце он многозначительно замолчит, как бы подавая мне пример собой. Да уж, проходили и не раз, думала, будет что-то по оригинальней. Не знаю, что заставило меня вдруг думать так о нем, может, из-за того, что он принадлежал к противоположному полу, на который у меня вдруг разразилась жгучая обида, либо из-за того, что он весь такой из себя чистый и правильный, прямо ангел во плоти! Хотя, наверное, мне просто хочется злиться на него и весь мир в целом... - В нашей школе объявили какую-то, вроде, выставку, посвященную отцовству, - продолжал Кобейн, а я все же слушала, - каждый должен был принести что-то на нее, что-то, сделанное своими руками. Я решил сделать рисунок, посвященный отцу. Рисовал долго, старался, потому что, хоть он уже около двух лет и не был в семье, но любить-то я его не переставал, как бы ни хотел показать обратное, - Курт усмехнулся, прикрывая глаза, и покачал головой, - на эту работу я хотел выплеснуть все, что чувствую: и всю боль в связи с его уходом, и всю все еще оставшуюся любовь, и страх, что мы отдалимся и я лишусь отца - все. За пару дней до выставки мы с ним говорили, он обещал, что придет и обязательно посмотрит на мои старания. Я этому так обрадовался... Курт замолчал и посмотрел вдаль, будто возвращаясь в те дни. Последние дни его детского счастья. Я, в свою очередь, наблюдала за ним. Смотрела, как эмоции медленно сменяются на его красивом и, как ни странно, мудром лице. Внезапно, я перестала чувствовать злость на этого человека, а лишь слушала его тихое повествование, находившее отклик и во мне. - И вот, день выставки. Народ слетелся, как мухи на навоз... Дети стоят с отцами обсуждают свои работы... - он выдержал паузу, а потом улыбнулся как-то неуместно весело для такой истории, - и я с сестрой. - Он не пришел, - догадалась я. - Да он вроде и забыл, пошел на рыбалку с какими-то друзьями, - беззаботно отмахнулся Курт, будто бы это не имело никакого значения. Конечно, спустя столько лет, то чувство могло притупиться, но забыться никогда. И, как бы он не скрывал это за своей беспечностью, но было видно, что такой поступок, без сомнения, оставил сильный отпечаток и в его памяти, и в его мире. - И зачем ты мне это рассказываешь? - спустя пару минут молчания, спрашиваю я, - хочешь показать, что мой отец не один такой? Я это прекрасно знаю, таких людей не два и не три. Но одно дело слышать об этом от другого, и совершенно иное - оказаться самой в центре такой ситуации... Кобейн долгим и внимательным взглядом смотрел мне в глаза, не отрываясь, будто желая что-то выудить из моих мыслей, но синие глаза лишь продолжали легонько двигаться, не находя своей цели. - Я просто хотел поделиться с тобой, не более, - от этого заявления моя решимость заметно ослабла, а на смену ей пришло смущение своим внезапным самомнением. Пора заканчивать с этими уборками... - Дело в том, что со временем ты начинаешь понимать, что от ошибок не застрахован никто. Ошибиться может любой, даже тот, кому ты безоговорочно доверяешь, - говоря все это, он не переставал смотреть мне в глаза. будто усиливая эффект от своих слов. И самое главное - я молча слушала, вникая в каждое слово, произнесенное им. Какая-то магия. Лишь бы коня не украли...* - Мой отец этих ошибок насовершал столько, что если бы за моральные преступления судили, ему бы дали пожизненное, - Курт почему-то закрывает глаза, и я теряю ту нить. Он крепко зажмуривается и отворачивается, позволяя снова видеть лишь его профиль. Вот он снова усмехается, будто бы сморозил какую-то глупость, проводит ладонью по волосам, открывает глаза. - Самое странное, я даже не могу злиться на него, - Кобейн как-то обреченно улыбается, переглянувшись со мной, - видимо, какими бы плохими они не были, они все же отцы, и мы будем продолжать их любить, - эта фраза прочно засела в моей памяти на очень долгое время. Любить, какими бы плохими они не были... Да, лучше и не скажешь, вот уж непонятная и необъяснимая философия жизни. А этот Кобейн не так прост, как кажется... - Ну, а сейчас, - выдохнув, спустя какое-то время сказал Курт, - нужно доделать все это, - с этими словами, он подал мне терку и кастрюлю с морковью, - и оттянись там как следует и за меня, чтобы твои обещания оправдали себя, - быстро и кротко проведя костяшкой пальца по моей щеке и слегка улыбнувшись, он встал и подошел в плите, снова что-то делая. Проводив задумчивым взглядом его фигуру, опуская глаза на терку и морковь. Медленно начинаю натирать овощ, прилагая минимум усилий. Интересно, зачем он все это делает? Терпит мои срывы, но все равно остается, помогает, поддерживает. Может, это и называется дружба? Сколькому же мне еще предстоит научиться в этой жизни! Радует только, что такой учитель рядом... Я метнула взгляд на спину Курта в серой футболке, под которой виднелись чуть выступающие лопатки и острые плечи, и слегка улыбнулась. Подперев щеку одной рукой, другой без энтузиазма вожу морковью по терке, даже не глядя, трется там что-либо или же нет. Безучастным взглядом гляжу в окно, а в голове просто вакуум и перекати-поле с коровой. В отличие от меня, Курт представляет в данный момент полную противоположность: скачет по кухне, что-то ищет, режет, мешает - прямо кролик Энерджайзер. А вот и новое прозвище, особенно хорошо оно будет смотреться, когда музыкант, как в тот раз, когда я каким-то чудом отпустила его на концерт в зачуханном баре, приплетется еле двигая ногами и озираясь стеклянными, волчьими глазами по сторонам, будто человек. переживший конец света и теперь офегивший от окружающей действительности. Наверное, Курт прав, мне не нужно просто так падать духом. Если такая вещь способна выбить меня из колеи так сильно, то что же будет с более серьезными моментами. Нужно становится более сильной, особенно, когда рядом с тобой живет миссис Джонсон - чокнутая любительница попугаев, устроившая филиал отдела орнитологии у себя в квартире. Эта старая леди слишком хорошо слышит и видит для своих лет, конечно, это совершенно не значит, что она знает мою маленькую тайну (прим. авт. так-то да, но ничего себе... тайна - метр семьдесят с хреном), но иногда она так красноречиво смотрит, будто бы у меня в квартире прячется мужчина, с которым у меня неприличные отношения... Что правда только на половину... В конце концов, среди концов, это и не так плохо - провести вечер с семьей и аппендиксами в виде из ухажеров. Почему мне нужно расстраиваться из-за отца, которого я и так давно не видела? Столько времени жила и еще поживу. Главное - Пенни рядом... и мама... и еще кое-кто, о ком лучше не знать. Конечно, меня не прельщает идея праздновать вместе с их парнями, но... Что для именинника - День Рождения, то для гостей - повод напиться. Именно так я и сделаю, ибо даже устное разрешение от своего домового было получено. А, может, мне тоже пригласить своего "ухажера"? С этой мыслью, я все еще продолжаю натирать морковь. Взгляд падает на одинокую кучку натертой моркови на тарелке. Вдруг из радио, стоящего на кухне, неожиданно и очень громко раздался хрипящий голос Литл Ричарда, эхом отдаваясь от стен в кухне. От неожиданности я вздрагиваю, повалив две помидорины со стола, и кошусь на аппарат. Спасибо господину Тесла**, у меня чуть не случился сердечный приступ. Со вздохом, я снова принялась двигать рукой, натирая морковь, пока Литл Ричард заливался соловьем, вещая о своих девушках. Голову посетила мысль о том, как бы, не надираясь до состояния недвижимости и не задевая чувств именинника, не дать вечеру превратиться в ужин в Гестапо. Вдруг из моих мыслей меня вырывает странный, частый стук. Поворачиваю голову к Кобейну. Музыкант, энергично двигая рукой, лихо нарезает что-то, а также постукивает ногой в такт ритму песни. С расширившимися от удивления глазами я переключаю все свое внимание на тихонько подвывающего песне Курта. Дорезав, как оказалось, огурец, парень, оттолкнувшись от плиты, проскальзывает до стола, за которым с ошалелой улыбкой сижу я, и, не обращая ни на что внимания, скидывает нарезанный овощ в миску, что стоит рядом со мной. Затем он лихо разворачивается, чуть не споткнувшись о собственные ноги, возвращается к плите, шурша каким-то пакетом и потрясывая убранной в хвост, но уже порядком растрепавшейся гривой. Вдруг, он резко разворачивается округ своей оси и высыпает макароны из пачки в кипящую воду. Это движение заставляет меня издать громкий смешок, и я тут же прикрываю рот ладонями, но смеяться продолжаю. - Присоединяйся! - бросает Курт через плечо. Сначала мне показалось, что я ослышалась, но потом до меня дошло, что пора расслабиться. Послав все к чертям собачьим, а также свою косолапость, при которой я скорее отдавлю сама себе ноги и смогу не покупать ласты при поездке на море, чем станцую, но перед кем тут чиниться. Встав на ноги, попрыгиваю к Курту, трясущему в такт песне головой, и, представляя себя Мией Уоллес, начинаю также трясти головой, чувствуя, как недлинные и чуть влажные пряди мягко бьют по щекам. Слегка подскакиваю вверх, вертя головой из стороны в сторону и улыбаясь, как сумасшедшая. Видя мой энтузиазм, Курт начинает смеяться, помешивая жижу в кастрюле. Меня это не устраивает, поэтому я начинаю скакать вокруг парня, подталкивая его руками к действию, не забывая при этом делать красный фейерверк из своих волос. Курт только продолжает смеяться, наблюдая за мной, но, когда я, неожиданно даже для самой себя, пихаю своим бедром его, он резко разворачивается, прифигев от такого па. Но уже через секунду он, все еще непонимающе, улыбается, а потом и вовсе смеется вместе со мной, перекрывая голос Пеннимана.*** Хватаю музыканта одной рукой за ладонь, а другой обхватываю за пояс. Под музыку мы, совершенно не слыша ритма, раскачиваемся, держась друг за друга, словно при шторме на корабле, не забывая трясти шевелюрами, как на рок концерте, а мою малую ознакомленность с оными с лихвой компенсирует сам их непосредственный участник. Тряся головой вправо влево, уже чувствую некоторое головокружение, но продолжаю с энтузиазмом подпрыгивать, поднимая вверх руки или расставляя их в бока. От наших диких танцев конский хвостик Кобейна в конец растрепался, снова распуская гриву, золотисто-рыжим пятном летавшую туда-сюда. В один момент, Курт резко подпрыгнул, как на самых первых концертах еще никому неизвестной Нирваны, приземлился на колени, воображая, что выбивает из невидимой гитары соло. Я засмеялась в голос над этим, что, конечно, не осталось безнаказанным. С хитрющей улыбкой, музыкант резко поднялся на ноги и совершенно неожиданно, обхватив руками мои ноги в районе коленей, лишил меня возможности чувствовать твердую поверхность под ногами. В ужасе от своего незавидного положения, при котором я находилась, примерно на метр, оторванной от пола, и удивлении, как он вообще умудрился меня поднять со своей-то суперменской мощью, я, запрокинув голову, продолжаю громко смеяться, задыхаясь и чувствуя, как ребра начинают болеть. Потолок над головой кружится, как и вся комната, резко сменяя предметы, словно стеклышки в калейдоскопе, словно фрагменты жизней, которые никогда не повторятся, также, как впервые... to be continued... "Bop bopa-a-lu a whop bam boo Tutti frutti, oh Rudy Tutti frutti, oh Rudy Tutti frutti, oh Rudy Tutti frutti, oh Rudy Tutti frutti, oh Rudy A whop bop-a-lu a whop bam boo" - Little Richard - tutti frutti. **Никола Тесла - человек, который первым в мире изобрел радио, хотя насчет первенства до сих пор ведутся споры... ***Пенниман - настоящая фамилия Литл Ричарда.