Non-stop.

Его собственное дыхание вырывается зыбкими клубами пара и смешивается с прохладной дымкой нависшей над Дублином в предутренний час. Джон ощущает такой нестерпимый жар под кожей, что ему кажется, что он сам является источником этого тумана. -Тебе нравится, да, - Джим больше не задает ему вопросов. Бесполезно. Тем более его мало интересует мнение Джона, он все сам прекрасно видит. Голос над ухом заставляет Джона дернуться в стремление стряхнуть с себя жаркую тяжесть чужого тела. И ему удается. Он опрокидывает Мориарти на спину и садится сверху, сжимая бедра Джима меж своих коленей. Он одержал эту маленькую победу, не встретив никакого сопротивления, у него были свои границы свободы, пусть они и ограничивались стенами их номера. Джон мог бы запросто задушить Мориарти прямо сейчас, сжать пальцами его скользкую потную шею до хруста, пока она не посинеет. Но он не сделает ничего подобного. Они оба обнажены, согретые жаром прикосновений, оплетенные прохладным шелком простыней… Просторный балкон в их номере-люкс пятизвездочного отеля, и весь Дублин словно склонился у их любовного ложа… Ключевое слово – «словно»: не совсем весь Дублин, только несколько ярко освещенных улиц и парк, ни о какой любви не может идти и речи, тем более постелью им служили матрасы и одеяла и простыни сваленные прямо на каменный пол. Джим нетерпеливо потерся носом об угол подушки (силиконовая такой никого не придушишь, - отметил Джон) и внимательно заглянул в глаза своего невольного любовника. Доктор склонился ниже, Джим вытянул губы и потянулся за поцелуем. - Нет, - Джон резко отстранился и надавил Джиму на горло, вдавливая его в матрас. Кожа Джима горит под пальцами и буквально обжигает до боли, но Джон не разжимает пальцы, ему невыносимо больно, его бедра скользят по телу, распростертому под ним, член Джима задевает пространство между ягодиц, Джон был вынужден сдержать стон и желание задушить этого подонка к чертовой матери. Уотсон посмотрел на свою ладонь, спокойно лежащую на горле Мориарти и удивился самому себе, только что он едва не потерял контроль и должен был уже услышать хруст костей под пальцами, но вместо этого лишь ослабил хватку. Теплые пальцы скользнули по бедрам, Джим на удивление ласково провел ладонями по его коже до ягодиц, а потом резко сжал их, раскрывая Джона для себя… Когда пальцы, ловкие и скользкие еще с предыдущего их раунда, который состоялся в кровати, скользнули в него, Джон не смог сдержать судорожного вздоха и запрокинул голову, его ладонь соскочила с горла Джима на лицо, запечатывая рот и нос. - Если ты произнесешь хоть слово, я тебя задушу, - пригрозил он. - Ты только обещаешь, - с наигранной обидой отозвался Мориарти, и заметив, что Джон растерял хватку тут же воспользовался моментом. Джон так и не запомнил момент, когда он оказался внизу с лицом вжатым в «не смертельную» силиконовую подушку, а вот Джим выпрямился, упираясь ладонями ему в спину и потянулся, разминая мышцы. Но при этом, стоило отдать Джиму должное, он не произнес ни слова, ни один едкий комментарий не резанул слух. Только жаркое дыхание обжигало ухо и затылок Джона, когда Джим проник в него полностью одним движением. И тогда Джон уже не слышал ничего. Он весь стал комком нервов, сгустком импульсов, слишком чувствительный даже к самому легкому прикосновению, готовый взорваться. Как же сильно он этого желал. Это наслаждение, вскружило ему голову, но как же легко было бы вернуть его с небес на землю. И единственное, о чем мысленно просил Джон, когда вслух и очень громко требовал, чтобы Джим ускорился, это молчание. Он не желал слышать голос Джима, любое слово которого способно убить его фантазию, или убить в прямом смысле. Он выкрикивал имя Джима, выдыхал его, едва шевеля губами, когда очередное движение выбивало из его груди весь воздух, цеплялся за плечи мужчины позади него, изворачивался и тянулся за поцелуем. Его внутренний взор был обращен в прекрасный мир, покруженный в симфонию вздохов, стонов, собственных хриплых криков, гулов машин внизу и звенящей тишины высоко в небе над ними. Джон схватился за простыни, они слишком скользкие и тонкие, чтобы удержать его. Они единственная его реальность сейчас, все остальное не имеет, не должно иметь значения. Он не старался убежать от себя или собственной жизни, все это время он прекрасно понимал, где и с кем находится. Он не забывал, не хотел. Джон с тем, кого жаждет медленно трахнуть, а потом быстро убить, но стоило Джиму открыть рот, как становилось ясно: желания Джона неисполнимы: он не сможет прикончить криминального консультанта и спасти человечество от такого чудовища, а Джим не любил тратить время на прелюдию. Что бы сейчас с ними ни происходило, как бы хорошо ни чувствовало себя его порочное тело, их с Джимом связывало прошлое, череда событий, о которых Джон вспоминать не желает. Доктора бы вполне устроило, если бы их связывал только участок напряженной плоти ритмичными толчками врывающийся в его тело. - Быстрее! Джим до боли сжал его бедра и злобно зарычал, вгрызаясь зубами в его плечо: высказал недовольство, но в итоге все равно не произнес ни слова. Перед глазами Джона переливается золотистый шелк их постели, а в ноздри врывается холодный туман, но даже всех ледников мира не хватит, чтобы остудить его горячую кожу. Он сильнее сжимает кулаки, руки его скользят, и ткань легко рвется, обнажая матрас под ней: грубый белоснежный синтетик. Джону хочется, чтобы его собственная кожа точно так же распоролась под грубыми ласками Джима, чтобы внутренности вывалились наружу. Джим внутри него и это невыносимо. Джон закрывает глаза и наслаждается собственной фантазией, где его внутренности вываливаются на шелковую простынь, а сам он распадается на сотни кусочков и взлетает в холодное туманное небо, вот тогда-то и окажется Дублин под его ногами в буквальном смысле. - Джи-им! – вскрикивает он. Уже слишком поздно, его фантазия, а не он сам, рассыпается и взлетает ввысь, оставляя его изможденным, запутавшимся в рваной шелковой простыни, придавленным чужим телом к земле. Он приходит в себя, когда ему становится нечем дышать. Джим, слишком тяжелый и расслабленный, все еще внутри него, внутренние органы тоже, все на месте, никто никуда не улетел. Но зато в голове у Джона пустота, белый шум. Это даже больше того, о чем он просил. Для него не осталось ни прошлого, ни будущего, только холодный воздух чужого города и беззвездное небо над головой. Сквозь блаженную тишину ворвался тихий довольный вздох и… момент разрушился. Джон скинул с себя Джима, закутался в одеяло и, едва доверяя собственным усталым ногам, направился внутрь, еще немного и он совсем околеет на этом холоде. - Ты не сможешь вернуться, даже если я тебя отпущу, - сказал Джим ему вслед. «Не было того, к чему я мог бы вернуться», - подумал Джон. Еще секунду назад ему казалось, что он уже почти забыл. Вслух он так ничего и не произносит. Все еще не доверяет своему сорванному голосу или же просто не хочется общаться с Мориарти на темы, которые того не касаются. Он просто уходит, потому что знает, что говорить бесполезно, и слушать он ничего не желает. Он знает, что еще не раз Джим произнесет вслух то, чего Джон слышать не желает, что причинит почти физическую боль. Он еще успеет наслушаться, ведь ему предстоит слушать голос Джима (всегда разный: от опасного шепота до истерического противного крика) до конца своей жизни. И с внезапной радостью Джон вспоминает, что «до конца жизни» для него, это не так уж и долго.