Один из нас

Психиатрическая больница им.Марии Вифлеемской (он же Бедлам).

1837 год

Детское отделение - самое страшное в этом проклятом месте. Здесь пациенты не могут чем-либо защитить себя от тирании санитаров и медиков. Вы думаете, в остальных корпусах психи мирно сидят и с радостью воспринимают избиения и эксперименты на собственных телах? Ни в коем случае! Все взрослые параноики, шизофреники, ипохондрики, эпилептики, агарофобы и остальные "поехавшие" обитатели этой дыры мироздания чётко и верно отстаивали свои права на удобства излечения. Правда, всё это мало помогало. Хоть время цепей и скальпелей уже ушло ,(навряд ли безвозвратно), кулаки санитаров-титанов вырубали с первого попадания даже крепких взрослых. Что уж говорить о детях, похожих после пяти дней проживания здесь на призраков, настолько тощими и бледными они становились? Мы от себе подобных-то защититься не можем, а санитары нас поднимают одной рукой, какая там к чертям оборона. Может какая-то особая методика ударов, может вся наша психиатрия ослабела от питания, вернее от его отсутствия, но выдержать побои от мед персонала не может никто. Что происходит после первого, выключающего удара, лучше не испытывать никому из "блажения", (так мы называем всё, что находится вне Бедлама). Мальчиков и мужчин просто избивали. Очухавшись после естественного наркоза пациент чувствовал боль везде, где только можно.В первый раз ,когда меня выбрали жертвой,очнувшись, и сняв с себя больничную рубашку, что сопровождалось безумной, как и я, болью, обнаружил своё тело абсолютно синим, как будто всё слилось в один огромный синяк, с бесчисленным количеством шрамов и кровоподтёков. Спросив у соседа по палате сколько я валялся в отключке, оказалось, что два дня, а так же узнал, что был выбран медиками для экспериментов. Эксперименты - это у наших медиков такая забава. Каждую неделю в стационарной столовой нам ставили тарелки с подписанными именами. В коридоре каждого отделения стоял прозрачный крутящийся цилиндр, в котором лежали бумажки с именами пациентов данного отделения. Так вот, утром каждого воскресенья эти садисты подходили к барабану и наугад вытягивали бумажку с именем. В четыре часа в столовой мы сидели за столами, дрожа от страха. Как только часы над столами пробивали пять часов, в столовую вносились санитары и нагло, с садистскими улыбками, переворачивали тарелки пациентов. Бедные, бедные те, у кого находили прилепленные к донышку бумажку с именем. Ему тут же применяли "наркоз" и тащили в лоботомную. Нет, лоботомию ему там не делали, просто это был единственный кабинет с оборудованием, кроме пыточной, но во второй бывали лишь немногие: это были либо провинившиеся, либо банально особо буйные, к которым санитары испытывали особую ненависть. Но хуже всего приходилось девочкам и женщинам. Не проходило ни дня , чтобы их не насиловали. На моих глазах мою соседку по палате, тогда ещё тринадцатилетнюю девочку лишили девственности двое санитаров, а затем заставили меня и моего товарища повторить изнасилование. Мы сопротивлялись, но они швырнули нас троих в карцер ,порвали нашу одежду, и сказали, что не выпустят нас и не будут кормить, пока мы не совокупимся с ней. Мы держались два дня, пока она сама не попросила нас сделать "это". Боже, мне было так стыдно, и такая ненависть охватила мою душу, что был готов хоть сейчас пойти и покалечить этих тварей в белых халатах. Я понимал, чем это могло закончиться, но мне именно этого и надо было. Героическая смерть усмирила бы совесть. Санитары открыли дверь карцера. Что было потом, я помнил смутно. Вроде как я кинулся с кулаками на одного из белохалатников, вроде как звезданул ему по носу, тот схватился за нос и рухнул на пол, крича какой-то невнятный звуковой набор... Ну собственно на этом мои воспоминания о данном инциденте и кончаются. То ли мне применили наркоз, то ли я вошёл в состояние аффекта. В общем очнулся я в карцере и, при ближнем рассмотрении, не совсем целый. Кроме уже привычных синяков и шрамов, я не досчитался большого пальца на правой руке: на его месте был ровный срез (явно работа медиков). Через два дня, а считал я по восходам и заходам солнца, ибо окна карцера выходят наружу, меня выпустили. До камеры меня вели те же двое, что и запихнули нас сюда в прошлый раз. У одного, того самого, которому я от души заехал, был перевязан нос. Оказалось, что я его сломал. Это был первый в Бедламе раз, когда ребёнок сумел вывести из строя санитара. Но, судя по тому , что памятник мне возводить не спешат, расскажу всё таки немного о себе, о моих товарищах по несчастью.