Один из нас

Я, то есть мы - Альтер. Нет, мы не потому что я считаю себя особой высокого звания, хотя мой род, род Шэронов - довольно старый и уважаемый в высшем британском, и не только обществе. Мы - потому что нас много. Эго, Асмодэй, Мидас, Танатос - мы всегда вместе, в одной биологической оболочке. Просто иногда один заменяет другого, когда ситуация того требует. Наш мозг это как-бы рубка управления, в которой сидят боевые командиры. Собственно из-за этой вот, на первый взгляд ахинеи, мы и попали в эту психушку. Доктор Сэлинджер, единственный нормальный доктор в этом заведении, добрейший души человек, когда мои напыщенные родичи притащили меня сюда, утверждая, что я явно из "этих", с сожалением поставил диагноз: split personam. Он понимал, что меня ожидает, как и многих до меня. Он видел, родичи плевали давно на меня и на нас. Вопрос: "Почему иногда Я, а иногда Мы? "Мы это Альтер - составляющая всех кто я есть. Я же Эго. Я второй сын Елены и Джеймса Шэронов. Имени данного при рождении не помню, а кличку Эго получил уже здесь. Когда меня сюда запихнули мне было всего тринадцать. Я был энергичным, добродушным дворянчиком, запросто общался с любыми людьми, много читал, да и просто знал много от рождения. В два года добрался до отцовской скрипки и , вспомнив, как это делал он, сыграл нечто пришедшее в голову, заигрался, так мне понравились звуки, издаваемые этим инструментом, что не заметил, как отец зашёл в музыкальный зал. Инструменты он не разрешал брать даже старшей сестре, Мегере, а уж она-то любимчик у родителей. В общем, с этого момента я ненавидел музыку всеми силами своих душ. Но вернусь к Бедламу. Со мной в палате под номером 26, лежали ещё трое отморозков: две девушки и Симорг, русский подросток, приехавший посмотреть на это самое место и ставший в результате психом с острым диссоциативным синдромом. Клянусь, это были самые крутые, самые смелые, самые умные дети из всех, что я встречал. Остановлюсь на личности каждого отдельно. Мелисса Райдхольм, она же Банши, семнадцатилетняя девушка с античной фигурой, пронзительными ярко-голубыми глазами. Она дольше всех провела в детском отделении, её болезнь начала развиваться, когда девочке было четыре года. Бедняга, на её долю выпало самое гадкое психическое расстройство - онейроидный синдром. Она часто терялась в палате, хотя, где уж тут, казалось бы, теряться? В моменты активности синдрома она начинала крутиться на месте звать кого-то. В эти моменты её лицо становилось страшным, из глаз начинали фонтаном лить слёзы, и жуткий, нечеловеческий крик , резкий, разрывающий барабанные перепонки, разносился по всей больнице. Я успокаивал её в такие моменты, и возможно именно я сыграл главную роль в её излечении. Как успокаивал? Банально и романтично, прижимал к груди гладил по голове, шептал что-то успокаивающее и её слёзы ручьём текли по моей больничной рубашке, и её крик становился всё тише...тише. Она начинала бредить. Я укладывал её на койку и долго гладил её по длинным мягким чёрным волосам. Она засыпала и её лицо вновь принимало ту милую форму, которая бывает только у богинь. О, да. Я был влюблён в эту девушку, с которой меня связала судьба в таком неожиданном для любви месте. И конечно же, любил я её не только за внешность. Она была невероятно умна, не смотря на то, что попала сюда в довольно раннем возрасте. Потом я конечно узнал, что в день смерти её родителей в результате пожара, Банши успела вытащить большую стопку книг. Которые она поклялась, во что бы то ни было, прочитать. И она читала в тайне от всех...от всех, кроме меня. она нашла во мне избавителя, как я нашёл в ней спасительницу. И мы любили, любили так, как могут любить только психи. В дни её адекватности мы сидели на моей койке и, прижавшись друг к другу, часами болтали на абсолютно отвлечённые темы. Она была прекрасной собеседницей. Второй моей соседкой была Луксор, как и многие местные, не помнящая настоящего имени. Это была та самая, с которой меня и Симорга заперли тогда в карцере. Она была тощей улыбчивой девушкой одного со мной возраста, кстати говоря, и попавшая сюда со мной в один день. У неё было постоянно поднятое настроение и часто она начинала неожиданно громко и беспричинно смеяться. Сатанинский смех, пугающий, заставлявший бедную Банши прижиматься ко мне сильнее, а во время обострения ещё и начинать реветь, создавай безумный диссонанс. В остальное время она часто сидела напротив нас и разговаривала с нами, рассказывала анекдоты, материла санитаров и, когда заканчивался дневной обход, играла с нами в карты. Её бойкость достигала невиданных пределов. Она позволяла себе свободно язвить санитарам, кидать помидорами в грузного повара, который начинал при этом орать на всю столовую, и грозиться порезать всех в куски своим длинным грязным ножом. Все психи-дети выпадали в осадок, и злобный повар пристыжённо прятался в своём камбузе, начиная агрессивно резать картошку. И самое главное, что всё это сходило Луксор с рук. Как, каким образом, почему, никто не знал. Единственное, что с ней приключилось за всё время её присутствия в нашей психушке, это тот самый пресловутый инцидент с карцером, в котором участвовал ещё один наш сокамерник. Имя ему, как уже упоминалось, Симорг. Симорг, если не ошибаюсь, это такой древнеславянский бог, изображённый в виде птицы с человеческой головой (однажды в детстве я нашёл у мамы в шкафу книгу о славянской мифологии, и меня эта книга очень впечатлила). Что же, имечко вполне оправданное учитывая, что у него была маленькая привычка постоянно махать руками, как крыльями. Мне постоянно казалось, что он сейчас взлетит, прошибёт головой потолок и свалит отсюда к чёртовой матери. Но нет, он только зажимался в свой угол , и продолжал махать руками. Удивительно, что это всё таки было его имя, а не данное здесь прозвище. Его нельзя было трогать, к нему нельзя было подходить. Если мы подходили к его койке больше чем на два шага, он начинал махать с удвоенной силой и материться на трёх языках. Вы понимаете, что было тогда в карцере, в замкнутом пространстве, при непосредственном телесном контакте. О его прошлом мне доподлинно неизвестно, ибо разговаривал я с ним довольно редко, и разговоры эти не имели какого либо смыслового содержания. Я знал лишь то, что он русский, и что цель его визита в Лондон - посетить это вот самое заведение с целью увидеть, оценить, осознать. Четыре года назад экскурсии в психушки ещё практиковались, так что четырнадцатилетний паренёк без проблем зашёл сюда, полный интереса. Дальше всё по давно отработанной системе. Огромный санитар Бэкшел , широко улыбаясь, кладёт экскурсанту руку на плечо и ведёт его по первому корпусу, где на первом этаже собственно и находится детское отделение. В это время мы как раз сидели в учебном классе (об истории которого я расскажу чуть позже), и так случилось, что Бэкшел проводил там Симорга как раз во время звонка. Пронзительный, звенящий в ушах звук разлился по помещению, и тут начался бедлам. Простите за тавтологию, просто название нашей образцово-показательной клиники уже давно стало именем нарицательным. В общем , всем кто тут работал было глубоко плевать, какая атмосфера будет во время обучения. Ладно бы в классе сидели только адекватные, но нет! С нами сидели и эпилептики, которые пускали пену по любому поводу, и шизофреники со своим миром в башке, которые могли ни с того ни с сего взять, встать, подойти к доске, и начать рисовать свою картину болезни, и такие как Банши, с эмоциональными перепадами. В классе царило полное безумие, шум, бредовый лепет, что собственно, оправдывало назначение данного заведения. А тут ещё и звонок. Боже, что началось. Народ заорал, заржал, завизжал, и все , дружно начали носиться по классу, и только я с ужасом смотрел на гостя, лицо которого менялось от пунцово-красного к бледному.Потом он упал на колени и стал орать громче всех на одной монотонной ноте. Дежурившие у входа в класс санитары переловили всех детей ,а он всё орал, орал, пока добродушный(да, именно добродушный, никакой иронии) Бэкшел не вырубил его. Проходя мимо его бесчувственного тела, я мысленно поздравил его: "Добро пожаловать, любитель зрелищ". Его внешность уже и тогда была не лучшего формата. Соломенные волосы, глаза разного цвета: один синий, другой зелёный; двухметрового роста, невероятно тощий и костлявый. Вчера его выписали, он наконец-то смог спокойно говорить с людьми. Он вышел в мир. Ещё более тощим, чем раньше, с огромным количеством швов, шрамов, и , в добавок, без глаза. Но всё же он вышел, и мы, все из детей, кто ещё может воспринимать реальность в том виде, в каком она есть, искренне рады за него. К тому же его койка теперь свободна, а мы с Мелиссой давно хотели на ней полежать вдвоём и наша маленькая победа ничуть не испортила маленького праздника, устроенного нашей палатой.