Один из нас

Теперь немного об отделении. Нас тут много, человек двадцать. Двое особо буйных лежат в палатах второго этажа, в особом отделении, исходя из новостей, один насмерть загрыз второго, а тот второй тому первому рукой порвал живот. В общем el facto они уже не лежат нигде, разве что в земле, под могильными плитами без имени. А у нас в отделении такого нет. В стационар выпускают лишь тех, кто не бесится, то есть таких как я, и то всего на час. Остальные экспрессивные личности заперты в палатах. Всё что мы можем делать в стационаре, это играть в шахматы и читать журналы, и только те, кто умеет читать. Остальной сброд либо принуждают к общественным работам, либо тупо бьют без суда и следствия. После стационарного времени, нас ведут в столовую, в детскую столовую, ещё более кошмарное место чем палатные помещения. Если в палатах просто белые стены, и то не везде, и сравнительно чисто, ввиду чистоплотности некоторых пациентов, то стены столовой разукрашены самыми безумными рисунками, какие только могла придумать человеческая фантазия. Уверен, художник после окончания работы загремел сюда. Насчёт чистоты даже говорить не приходится, тут даже ползают тараканы. После приятия пищи, если это конечно можно назвать пищей, происходит, так называемая лотерея, тот самый процесс, по которому санитары определяют новую жертву врачевания. Когда уводят экспериментуемого, по столовой разносится единый вздох облегчения. Мы не бессердечные, и мы все сочувствуем уведённому, но на хирургическом столе оказаться не хочет НИКТО. После "вкусного обеда" (едим мы только один раз в сутки), нас снова ведут в стационар, а затем в класс. В классе правит злобная фурия - Паулина Агитера Де Ла Астрид, её ещё за глаза называли падлой. Это с лёгкой руки Симорга, мы узнали, что если соединить первые буквы её имени то по-русски услышим как раз её кличку. Это была та ещё стерва. Противная рыжая причёска, похожая на огромный кувшин, одетый горлышком вниз на её яйцеподобную голову с крысиным лицом постоянно раздражала своим мотанием у доски, а когда ты отвлекался на неё то получал по голове и по рукам огромной линейкой. Падла полностью оправдывала свой позывной, устраивая самые жесткие репрессии а самое главное, всё время улыбаясь противной искусственной улыбкой и разговаривая с подчинёнными и подопечными пронзительным писклявым голосом, который я, опять же, сравниваю с крысиным визгом. Получали мы от неё разве что чуть слабее, чем от санитаров, но происходило это, к сожалению, каждый день, без выходных. Руки (все части тела, но руки в особенности ) жгло неимоверно и на них оставались рубцы как от плети. После жестоких уроков нас уводили в палаты, где у нас был час свободного времени. Этот час мы использовали для общения с остальными пациентами ИСДО (информационной системы детского отделения). Эту систему придумали трое адекватных, к коим отношусь и я. Заключалась она вот в чём: если кто-то во время тихого часа хочет пообщаться с палатой номер такой-то, находящейся не на близком расстоянии, пациент мог просто ударить по стенке такое количество раз, которое совпадает с номером палаты. Затем начиналась самый банальный пересказ: человек говорит сообщение, второй передаёт следующей палате, простукивая сначала номер передающего, затем адресата. Всё просто. Собственно, вся прелесть этой системы и заключалась в отсутствии сбоев и простоте использования. Насчёт соседей многого сказать не могу. Кроме моих соратников, я был близко знаком лишь с тремя пациентами. Амос - интеллигентный тип, помешанный на звёздах. В обычном разговоре был неподражаем, в аргументации тем более, количество историй в его голове зашкаливало, но о чём бы вы с ним не говорили, всё сведётся к звёздам. И прозвище ему мы соответственное дали: звездочёт. Сам он похож на профессора какого-нибудь университета, отошедшего ко сну. Постоянно ходит в очках, заслоняющих чрезмерно большие синие глаза и больничная рубашка висит на нём, как ночное платье. Бледная кожа похожа на актёрский грим, засохший и готовый отвалиться. За Звездочётом по пятам ходит Джонни-плакса. Из прозвища уже понятно, что данный индивид постоянно плачет...и смеётся. У него постоянная смена настроения. В одном состоянии он держится от силы минут десять, затем либо расстраивается, либо начинает веселиться. Личность довольно забавная, если можно это назвать личностью. Лопоухий, рыжий, традиционно с веснушками и длиннющими ручищами, которыми он всех постоянно хватает, чтобы поплакаться. Ну и последний человек, с которым я знаком здесь, это Лектор, местный слушатель. Если хочешь что-то кому-то рассказать, смело иди к нему. Всё будет сохранено в тайне, и всё бы хорошо, если бы не один изъян. В ближайший час этот слепой будет держать вашу руку в железном захвате, и рассказывать вам то, как он в своей безумной башке увидел эту историю. Поэтому услугой его мы пользуемся редко, ибо время в стационаре-самое дорогое что у нас есть. Кстати говоря, сегодня особенный день. Сегодня день рождения этого тела. Сегодня никто не собирается меня вести на процедуры, меня покормили лучше всех. Странно, почему взрослые смотрят на меня с сочувствием. Странно почему Банши плачет. И почему Банши плачет на моём плече, и обращается со мной нежнее чем обычно. Сейчас меня ведут по коридору. Я пишу на ходу, это очень тяжело. Карандаш почти исписан. Как и почему я решился написать, то что написал непонятно. Может сегодня просто хороший день. Меня заводят в какой-то кабинет, садят на кресло. Удобно, однако. Передо мной сидит доктор Сэлинджер и улыбается, ожидая чего-то. Он постоянно твердит: "Сейчас, сейчас...сейчас всё будет". Что же будет?...Что же?