Коридор.

- Ты никогда не пробовал? Зря. Очень зря. Я отложил скальпель в сторону и закатил глаза, неосознанно, как всегда. Лампа мигала который день подряд, а починить её не было времени. Лень перестала разговаривать со мной очень давно, как и Сашка, что ушёл успокаивать её в тёмный угол, который не был бы таким тёмным, если бы не плохая моя память на обстановку в комнате. Остались со мной молчаливая Аля, да вечный, видимо, Немец. А что им станется. У неё давным-давно голод и муки на почве синяков под глазами, у неё кости торчат уже и руки трясутся, да не от алкоголя, а от кофеина. А он жив, весел, в форме войск SS. Не потому, что евреи должны умереть, а потому что если одежда - то форма, а если форма - то лучшая. Лучшая всегда была именно у SS. - Почему зря? Я немало уже перепробовал, мне как-то наплевать на оставшееся. Немец он не потому, что форма. Немец он потому, что я дослужился таки до своего законного скальпеля, отравил Алю кофе, послал Сашку в угол к Лени, ибо в жопу ему и так постоянно хочется, ну не доставлять же этого удовольствия такому бесполезному прохиндею. Немец - он управляет порядком. Я бы нитку в иголку без него точно не вставил. А вот сейчас вставил, да как ровно. - Ты просто не понимаешь. Вот что ты видишь? Ровные швы, кусочек тёмного угла и мою наглую рожу, которую давным-давно пора отделить от черепа? Он смеётся, а мне не смешно, потому что я много раз над этим думал. То, что лицо Немца меня явно раздражает больше, чем вид просто сокращающихся мышц, известно всем и давно. Не даром, когда мы идём по коридору, он не даёт мне касаться себя, даже если я без скальпеля. Даже если без халата. Даже если домой собирался, к котам, к Алькиному яду и к чему-то там ещё, от чего я пьяный такой, щурюсь, как кот и вою своё татьянотолстовское "Кысь". До сих пор, кстати, не могу вспомнить, что и с кем я там постоянно делаю. - Нет, ну послушай. Я, конечно, понимаю, ты молодец. Заслуга, конечно, моя, но ты всё равно молодец. Добился. Смог.Живёшь так, как хочешь и как не надо бы, зато хорошо. Но зацикливаться на швах... - А чем тебе не нравятся швы? То ли голос у меня вышел детский, то ли ещё что, но смеётся он уже в голос. Тварь такая. Ненавижу. - Нет, швы-то как раз мне нравятся. Мне не нравится немного другое. Постоянство швов - это как постоянство заплат на реальности. Вот нашёл ты себя Сашу с Алей... - Не начинай. - ... и поставил заплатку на маму с папой. А сейчас что? Примерный сын? - Да. - Вот и я говорю. Отклеилась эта твоя заплатка, не удержался и купил...что ты там купил...Не важно. Теперь обе жертвы твоего детства довольны. И ты доволен, тебе же всегда хотелось их радовать. Куда делась заплатка? Где отрицание? - Замолчи пожалуйста. Ты мне вечно не даёшь ответить, я начинаю думать, что тебя легче зашить. Тебе так пойдет ровный шов от уголка до уголка рта, без анестезии и с кровоподтёками. А концы нити я бы привязал к серьгам. Улыбка у тебя была бы кривоватая, в правом-то ухе пять, в левом - одна. Зато хитрая, в твоём стиле. И не пикнул бы. - Понимаешь ли, родной...это всё очень хорошо...но зашивать рот самому себе из любви к искусству или из нелюбви ко мне ты всё равно не будешь. Тебе же он нужен хотя бы Але кофе давать. А через незаживший шов это как-то даже слишком. Даже для тебя. Я вздыхаю и накрываю Никанора Андреевича белой простынёй. Крепкий старик, кстати, соседом был. Кто знает, с чего вдруг загнулся? Может телевизор в пять часов утра так сильно подкашивает здоровье? Особенно на полною громкость и в условиях тонких стен. Соседи - существа хрупкие. Вот парня-фотографа из квартиры этажом ниже мы с Немцем всячески оберегаем. Вчера заехали по дороге в такой-то магазинчик и купили ему красную краску для волос. Для модели. Он обещал распечатать пару особенно удавшихся снимков, лапушка. Вот как о нём не заботиться? Наверху живёт девочка с папой. Папа у неё немного не от мира сего, но в сущности - терпим. Девочка любит сидеть на деревьях и читать Макса Фрая. Аля на неё долго глядела голодными глазами, но Алю мы с Немцем заткнули кофе. Нечего тут нам отношения портить с хорошими девочками. А вот с теми, кто на одном с нами этаже явно не везёт. И Никанор Андреевич живой был тому пример. Сейчас немного не живой, но всё равно пример. Его жена будет долго поить нас чаем и плакать, а послезавтра их дети, тоже уже не молодые, отправят её в дом престарелых и переедут сами. Еще послезавтра с чердака упадёт прямо на больное бедро Антонина Николаевна. Наверное это потому, что шансон лишает людей всякой координации, особенно - престарелых женщин. До неё слева жила учительница литературы. Людям не надо выходить замуж, особенно таким хорошим. Замужние и женатые имеют обыкновение переезжать. Я выключил свет и вышел в эдакую нашу "прихожую". Халат аккуратно сложил и положил в пакетик, в наволочку и в рюкзак. Опомнился я только тогда, когда вспомнил, что пакетик я брал для продуктов, чтобы лишнее не тратить. Немец развел руками и щёлкнул каблуками сапог. Фуражка слегка сбилась, но он её поправит. И поправит мою замечательную фетровую шляпу заодно. - Понимаешь, халат - это немного святое. Сегодня придёшь и выстираешь его. Полполовника крахмала на одну прогонку машинки, ты же помнишь. - Снова воду тратить? - Зарплата позволяет. Он аккуратно завязывает мой шарф, расправляет, любуется. Разворачивает за плечи и выводит в коридор, явно не намеренный больше терпеть моё излишнее своеволие. В коридоре я спокоен. В коридоре нужно разговаривать с ним мысленно и улыбаться теням в таких же белых халатах. В который раз думаю, что сюда надо позвать кого-то с красками, пусть даже для волос. Продавщицу из фотографского магазинчика, пусть перекрасит немного. На образование это всё равно уже не повлияет, так? - Ну так вот. Я тебе и говорю, попробуй. Чего тебе стоит? Такой шанс выпадает раз в жизни, если не раз в две, а то и раз в три. Немец семимильными шагами рассекает воздух у пола коридора, сжимая моё плечо пальцами температуры моего тела, отчего захват этот легко вливается в общую картину ощущений. Я думаю что "Пробовать - дело последнее, неверное, неизведанное. Нафига козлу осёл?" - Смотря кого считать козлом, а кого - ослом. Если козёл ты - тебе осёл, то бишь - он, нужен для разнообразия. Швы устарели. Пора резать. Ну, а если считать козлом его, то ты, осёл, нужен ему так же, как и остальные, типа тебя, что его окружают. Считай - средство удовлетворения некоего "хочу". "Вот тем более. Я в няньки не нанимался. Я определяю. Карты пишу за весь отдел, потому что почерк каллиграфический. Зашиваю, опять таки, за весь отдел. Выключаю свет за весь отдел. Живу своей одинокой жизнью. За себя, тебя и Алю с Сашей. Лень не считается." - Тебе с нами уже не интересно. Тебе нужно что-то теплее, понимаешь. Теп-ле-е. Мягче. Подвижнее и инициативнее. "Нафига?" - Жить, родной. Жить так, как ты хотел... "Не начинай." Впереди замаячили грязновато-белые двери со вставками из матово-зелёного стекла. Мигает табличка с зелёными же печатными буквами. Тоже лампочку заменить некому. А чего ещё ожидать от людей, у которых кафель выложен несимметрично и даже неровно? - Чего не начинать-то? Мне заканчивать пора, там улица. Дождь. Не люблю дождь, как ты ему так радуешься? "Пахнет после него охренительно." Дошёл, остановился - ручка-то вечно заедает. Пока есть у меня пара секунд в коридоре, вздыхаю и мученически выдавливаю, шёпотом. - Ладно уж. Дома покажешь мне своего Геллерта. И полу счастливо кривлюсь когда выходит что-то типа "Хеллархта".