Коридор.

Немец старательно выламывал мне пальцы. Щелчки суставов его то ли успокаивали, то ли вводили в некое состояние лишенного мыслей транса. А так как его мысли немного мои, я, наверное, тоже ни о чём не думал. В конце концов, дни, когда мне не надо работать больше никак нельзя использовать. С этой пятницы меня начинает потихоньку раздражать бездействие. Но не сейчас. Сейчас Немец выламывает мне пальцы, а я смотрю и не то чтобы терплю. Я не знаю, что я вообще делаю. В конце концов, скинув его с главной роли, я перестаю слепо подчиняться слепым действиям. Иду на кухню. Ох ты. У нас сбежала отрава. Ушедший было в прострацию Немец взвыл и с матами принялся оттирать плиту, ставить под холодную воду турку, открывать окна и портить теням запах майской сирени запахом подгорелого кофе и пластмассы. Я тихо смеялся и за это он матерился уже на меня. Иногда, мне кажется, что я люблю Немца вот такого. Но потом я начинаю смеяться еще сильнее да и он, слыша ход моих мыслей, замирает на пару секунд и тоже чуть ли не падает на пол. Так произошло и сейчас, поэтому под ор весенних алкашей, с дымом-туманом над головой и слегка наркоманским счастьем, мы с ним падаем на пол и смеёмся. То я, тихо, сдавленно, будто бы и нет меня, будто я автоответчик другой квартиры, то он, громогласный какой-нибудь еще не штандартен, напившийся, насидевшийся с девками и пославший к черту рейх, штаб, фюрера. Будто бы нет сейчас ему ничего милее, чем освободить того кудрявого еврейского паренька вместе со славянами да южанами. Да, вот такой он, Немец. - Скучаешь по нему? Мы уже все отмыли и сварили новой отравы. Немец кормит меня вафлями. Это уже слишком подозрительно для одного дня. - С какой стати? Я по действию скучаю. По новому. Ты меня заразил своей социальной болезнью и радуешься. - Ага. Радуюсь. Зато ты понял, нафига козлу осёл. - У меня до сих пор в голове не укладывается, как я мог дать тебе такую замечательную метафору. Ты же мне не дашь забыть об этом ни на секунду, морда лошадиная. - Не ругайся. Тебе не идет, о, Светлый Эльф. - Так ты слышал? - Я не слышал, я помню. - А. Ну да. Помнишь. Повисла тишина. Вафли закончились, я бесшумно помешивал ложкой густое-кофейное, сахара в котором никогда не было, нет и не будет. Много мыслей сейчас роилось в моей голове. Возможно, в его тоже. Это странно иногда, думать, что это ты думаешь, а это он думает. Экое заключение то вышло-то. - А что ещё ты помнишь? - Тебе в подробностях или лучше не надо? - Почему спрашиваешь? - Потому, что если ты сейчас заведешься, то будешь мучаться, но не дашь мне и шанса тебя разрядить. - Потому что... - Потому что ты онанофоб. - Ты это только что сгенерировал? - Ja. - Задница ты. - Не я, а ты, судя по воспоминаниям. - Только не говори мне сейчас, пожалуйста... - Ja. Вот теперь смеюсь только я. Надо было догадаться с самого начала, к чему сегодня клонит Немец. Вот змеюка. Я к нему со всей симпатией. Я ему стиральную машинку гоняю раз в два дня. Я ему всё - а он мне дисциплина и теперь вот ещё. - И обязательно было для этого подлизываться ко мне весь чёртов день? - Не весь. Я только с вафель начал. И не врет ведь. Значит хоть за этот контужено-волшебный смех его надо простить. - Но почему? - Почему? Ты куда смотрел, когда вы трахались? - Без просторечий, это был священный акт! - Так вот. Когда вы вбивали в матрас этот свой священный акт, ты куда смотрел? Ты его видел вообще или на себе концентрировался? Как я могу упустить такую возможность, родной. - Не убей его в процессе. - Это я тебя должен просить не убить его, если ты понимаешь, о чем я. - Понимаю. Да, я понимал, к чему он клонит. В конце концов, немец просто груб, вот и всё. А у меня возникают до смерти нежные мысли. Например, какой тонкой и глубокой будет полоса разреза вдоль позвоночника. Или, как замечательно он выгнется, когда я поиграю на рефлексах и насажу его на скальпель даже не касаясь. Но главное - как красиво я смогу это зашить. Так что Немец прав. Геллерту оставаться наедине со мной гораздо опаснее, чем оставаться наедине с Немцем. У этого педанта свои методы, которые я не разделял никогда, о которых не задумывался и в упор не хотел видеть просто потому, что невыносимо. Невыносимо для него и невыносимо для меня. Ибо методы Немца настолько ярки, что я не могу контролировать свои собственные желания им немедленно подчиниться. В ситуации, в которой мы с ним находимся, это опасно и грозит срывом системы. Ошибкой программы. А разве Немец может это допустить? - Не-а. Не могу. Он улыбается и пожимает плечами. Козырёк фуражки зажат между средним и указательным пальцами и я точно знаю, что она не выпадет. Даже когда он наклонится и снимет с сапога вафельную крошку, чтобы потом просто взять и одним щелчком отправить ее в открытое окно. Немец любит сидеть спиной к окну. Одна из его привычек, которые не имеют объяснения. - Именно поэтому я буду с ним чаще, чем ты. Вот это меня немного кольнуло. Подумать только. У меня почти отобрали игрушку. Сейчас буду горько плакать. - Нет уж, я знаю, к чему ты клонишь. Дадим ему самому решать. У тебя есть недостаток - ты моих мертвых переносишь на живых. - А у тебя были живые? - До тебя - были. - А. До меня. Так вот почему я не помню. Он усмехнулся и надел фуражку, привычно отбрасывая со лба светлую прядь. - Мы с тобой сами увидим, ведь так? В первый раз всё случилось так, как должно было. Посмотрим на второй? - Ага. Да когда он будет - второй? - Это уже от него зависит. Мальчик умный и явно тоже всё видит. Просто не может не видеть. Я вздохнул и покачал головой. По-моему, Немец переоценил Геллерта. Этот человек и вправду интересен уже одним только сходством-несходством со мной. Но каким бы он ни был Великим Князем, настолько сильно и глубоко он заглянуть не сможет. Разве что без очков он видит не просто нормально, а лучше, чем кто либо другой. Лучше, чем я сам. Так, как видит Немец. *** Где-то часов в семь с небольшим я встретился с фотографом. Он, как и обещал, отдал пару лучших кадров. По мнению Али, красные волосы только испортили сам облик фотографируемой девушки, а реабилитировавшийся Сашка заявил, что если бы красный был смешан с чем-то ещё, желательно - на контрасте, то образ был бы более законченным. Меня волосы девушки не волновали абсолютно, меня волновал антураж. абсолютно белая комната, белое освещение, бледная девушка, светло-серые глаза. Всё. Она почти сливалась с обстановкой. И только одна деталь выделяла. Асфальтно-серый контур, которым было обведено тело. Это, черт подери, гениально. На меловой мостовой асфальтом обрисовали упавшую девушку. Да, модель лежала, и лежала именно в такой позе, в которой обычно лежат трупы в кино и сериалах. В жизни они как только ни лежат. А по сценарию им положено выкладываться поломанной куклой, тентаклевой спиралью, недоработанной свастикой. А красные волосы в абсолютном рандоме рассыпались по меловой мостовой. И да, черт подери, именно так это всё и должно быть. Если у самоубийца так ярок - ну кто ему поверит? Вот же, живая девушка. У неё просто волосы красные. Немец молчал и улыбался. Я подумал было о Джоконде, но понял, что не то. Девушку мы увидели почти через полчаса, когда вышли пройтись за хлебом в дальнюю пекарню. Немец такие вылазки называет "пробулками". Два в одном. Он это очень любит. Жаль, что волосы она смыла. Ей очень шло, а так - тень себе и тень. Манекен. *** Еще за пролет до нашей двери, мы с Немцем поняли, что живём. Дыхание Геллерта трудно перепутать с чьим-то ещё. Он дышит громче и размереннее, являя собою неизменную запредельность, прямо как товарищ в песенке у Летова. Как некстати вспомнилось... "Из груши выползал червячок А из кармана безобразие На лавочке молчал старичок Собой являя запредельность Местами возникали толчки А в целом - было превосходно По прежнему ползли червячки Лишь холмик на кладбище просел..." Я подхожу ближе, а из наушников-таблеток Геллертовых уже слышу... "...К вечеру застолье, поутру - похмелье Перец, соль, да сахар, Да только вышло по-другому..." Нет. Это ровным счетом невозможно, быть нам настолько похожими. А он, как ни в чем не бывало, выключает плеер и снимает наушники вместе с капюшоном тёмно-серой кофты. И не жарко ему? - Я эклеров купил. И я не успеваю опомниться, как Немец, а потом и я сам, затаскиваем этого недочеловека в прихожую и прижимаем к захлопывающейся двери, в обоюдном порыве исцеловывая смеющиеся губы. Он явно не против, а мы живём. Коты долго не решались нас прерывать.