Коридор.

Нам с Немцем ни к чему было замечать текущее каким-то своим подводнокаменным способом время. Геллерт что-о иногда говорил. Я не знаю, обращался ли он ко мне, или к Камилю, который с видом знатока сидел рядом с ним и кивал. Камиль первый кот, который кивает, как манеки-нэко, когда с ним говорят. Остальные мои коты тоже отличаются какими-то особыми цепочками присущих только им действий, но их отличия никогда не были настолько смысловыми. Собственно, именно за смысл, скользящий и пронизывающий всё Камилевское желтоглазое существование, он всегда получает эклер. Да, и в этот раз тоже. Я не прислушивался к редким фразам Геллерта, потому что мне это было ни к чему. Со мной рядом оставался Немец, которому эти короткие связки слов были немного нужнее, чем мне. Хотя, я уверен, что даже если они ему не будут нужны, он запомнит всё слово в слово. Наконец, Немец встает и я встаю вместе с ним. Мой взгляд ловит Геллерта в движении: его руки на уровне груди, одна согнута в локте, другая вытянута вперед, пальцы сжимают ручку на дверце шкафчика с посудой. Он прям, сосредоточен, но не напряженно, а так, как бывает сосредоточен человек, выполняющий какую-то ни к чему не обязывающую механическую работу. Ноги слегка расставлены, дышит ровно. Что-то сказал. Когда он уже готов потянуть дверцу на себя, рука Немца, а значит, и моя, плавно и бесшумно ложиться на него, не сжимая ни на йоту. - Не сейчас, чаю пока не особо хочется. Немец улыбается самыми уголками губ, а я на рефлексе считаю пульс Геллерта. Его норма - пятьдесят семь, видимо, когда-то принимал участие в спортивных состязаниях. У спортсменов пульс всегда медленнее среднего. Плюс пять единиц. Зрачки расширяются. Он глубоко вдыхает и увеличивает до плюс десяти. Немец даже не двинулся с места - Геллерт сам разжал пальцы и опустил руку вниз. Выглядит удивленным. Не знает, что с ним. Не знает, что со мной. Ему правда очень повезло, что он не видит, как медленно проводит языком по губам Немец. Я сдерживаю это его действие. - Не смотри на меня так долго, мне не по себе. - Я на тебя постоянно так долго смотрю и тебе только сейчас стало не по себе? - Ты меня не понял. Не смотри на меня так долго. - А ты точно уверен, что не передумаешь насчет так? - Самое противное в том, что я совсем не уверен. Немец тихо смеется и качает головой. Ему и мне сейчас очень легко, а Геллерт явно дезориентирован. Мы разворачиваемся спиной - удерживаю Немца от попытки сделать это "кру-гом" и щелкнуть каблуками сапог - и идем в комнату. Пока мы идем, я перестаю делать акцент на это слегка странное "мы". Когда я дошел до комнаты, между мыслями о шагах Геллерта за спиной и о правильном расчете силы, я на секунду морщусь, отчаянно коверкая свое лицо - да, мне и впрямь не идет активная мимика - и понимаю, что никаких "мы" быть не может. Делаю шаг, еще и еще, понимаю, что без формы мне явно не нравится. Эта легкая рубашка не дает нужного образа, удивляюсь, как Геллерт вообще купился на один только взгляд. А Геллерт...А что - Геллерт? Геллерт походит мимо, останавливается и поворачивается ко мне. Достаточно резко, чтобы его волосы взметнулись и снова легли на плечи, а одна прядка упала на лоб, но недостаточно для того, чтобы хлестнуть меня ими по лицу. Значит, он выведен из равновесия. Я разбил некий его стереотип, кусочек картины мира и теперь он ищет ему замену. Пару секунд смотрит мне в глаза, потом пытается заговорить, но я успеваю приложить средний и указательный палец к его полураскрытым губам, давая его телу весьма неоднозначный сигнал. - Тихо-тихо. Ничего не говори. Беседовать мне тоже пока не особо хочется. Я провожу пальцами вниз по его губам, слегка захватывая и тут же отпуская нижнюю. Молчит. Начинает понимать. Я повел плечом, разминая сустав и этим движением немного задавая атмосферу. Я могу свободно двигаться, он должен ждать. - Разденься. Говорю будничным тоном и разворачиваюсь спиной. Снова. Опираюсь на ручку кресла и жду. Ухо не улавливает ровным счетом ничего, но секунд через тридцать я уже знаю, что он полностью раздет. - Подойди. Где-то у Мастера лежали парафиновые свечи. Я всегда их клал в третий ящик комода в углу, но в этот раз последним их перекладывал он. Хотя, следуя его логике... Я оборачиваюсь. Геллерт стоит в двух шагах от меня. - На пол. - К... - Какая часть фразы "на пол" вызывает у тебя больше всего сомнения в её сакральном смысле? Я улыбаюсь, но знаю, что от этой улыбки ему хочется убежать куда-нибудь далеко, туда, где есть дверь, без замочной скважины снаружи. Хорошо, что Мастер не планирует вести его к себе в "студию". А Геллерт тем временем плавно опускается на колени. Какая грация. Какая тишина. Я пить её могу, эту тишину, собирать молчание с его губ своими. Как тяжело ему будет молчать. Ящик со свечами стоит в том самом углу, где Мастер не хочет ставить торшер. До угла шагов чуть больше, чем до Геллерта, к тому же - направление одно и я просто не могу отказать себе в удовольствии запустить пальцы глубоко в его волосы. Не так, как он перебирал локоны Мастера, совсем не так. Глубоко, пропуская черный шелк сквозь пальцы и открывая затылок. Пока я медленно прохожу мимо, моя рука сжимает шею так, как мне хочется с ним обращаться и в дальнейшем - сильно, до удушения, но поглаживая пальцами кожу, всего на пару мгновений проводя этот тест его инстинктов самосохранения. Он напрягается, но вставать он не хочет. Мои действия его не ломают. Он всё ещё удивлен, но хочет пробовать, хочет почувствовать, как это будет. У него напрочь отсутствует этот чертов инстинкт. Еще шаг, пальцы уже разжались и я, наклонившись, достаю свечу и одновременно, из кармана - зажигалку. Сейчас такой замечательный момент для усугубления ситуации. я бы на его месте попытался остановить меня приставив к спине нож, вспоминая реакцию Мастера на режущее. Я бы дал мне шанс разойтись, но он стоит на коленях и смотрит даже куда-то мимо меня. Я не чувствую его взгляда. Даже когда я подхожу и щелкаю зажигалкой, он смотрит в стену. Даже когда я опускаю над его спиной уже горящую свечу, он не подает признаков внимания. Только по подрагивающим от напряжения плечам я могу понять, что он ждет. И это раздражает. Прежде, чем произошло что-то, чего он ожидает, я снова сжимаю пальцами его волосы и резко дергаю назад, как раз перед тем, как первая капля парафина отрывается от общей массы и падает на гладкую грудь. Я ожидал крика, но получил резкий вздох и широко раскрытые глаза, наконец, обращенные на меня, бегающие по моему лицу. В поисках хоть капли эмоций. Свеча все еще наклонена, но я не настолько глуп, чтобы просто поливать его воском. Всё зависит от угла наклона. Сорок пять градусов - капля медленно принимает форму и капает на затвердевший от нервного напряжения и легкого сквозняка сосок. Он сильно дергается, кусает губы. Будто бы сдерживаясь. Будто бы боясь произвести малейший звук. Семьдесят градусов - я рисую аккуратную точечную прямую от открытой мне части шеи до низа живота. Когда его дыхание начинает учащаться, я останавливаюсь и быстро переношу руку к его плечу, перечеркивая вертикаль горизонталью от плеча до плеча. В этот момент мне хочется скощунствовать. Наклониться к нему, потянув за волосы сильнее на себя. Коснуться губами лба. Прошептать "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий..." и тихо рассмеяться, покрывая поцелуями его лицо, так опасно поднеся пламя свечи к его телу... Стоп. Неужели... Я и сам не заметил, как сделал именно то, что хотел. Свеча находилась между его животом и ребрами, под углом ровно девяносто градусов - когда воск ручьём течет вниз, вниз, ниже, чем доходил я. Его руки были сосем рядом, но он и не касался себя. Сдерживался. Как же походи они с Мастером, как безрассудно, безвольно, безызъянно похожи. Я чувствую, как он ищет своими глазами мой взгляд и я медленно даю ему возможность смотреть прямо. - "Помилуй мя..." Я не показываю ничего. Я внутренне ликую и от этого ликования мне хочется смеяться. Хороший мальчик. - "Во имя животворящего креста Твоего." Я отвечаю ровно, будто бы ставя акцент на этой фразе. Будто бы только во имя креста. Будто бы неподкупен я и свят. - Аминь. Его пальцы сжимают фитиль и свеча гаснет. Неистовство охватило нас обоих в один и тот же миг. Не я упал на колени рядом с ним, он поднялся для меня. Обхватывая руками мою шею, Оставляя на рубашке все ещё сыроватый парафин, целуя мою шею - подобострастно. Они с Мастером так легко вживаются в образ...я согнал мимолётную философскую хворь, одним движением сжимая его шею, уже спереди, прижался губами к его губам. Если считать это изнасилованием, то оно началось именно с поцелуя. Первый стон я услышал, прикусив его язык так, как если бы я сам сопротивлялся ему. Я сам довел наш клубок сцепившихся змей до кровати и сам его расплел. Его лицо явно не было настолько спокойным - оно пылало, воздух с хрипом врывался и вырывался из легких. Он хотел было сам подготовить себя, но меня раздражает инициатива жертв. Только на четверть минуты я отвлекся, подумав о необходимых мерах гигиены. В это время, на абсолютно животных инстинктах я раздвинул его колени. Моя рука сама вернулась в то положение, в котором мы начали, и он послушно провел языком вдоль пальцев, слегка морщась от саднящей боли. Вопреки моим опасениям, все ритуалы были им явно тщательно соблюдены. С одной стороны, мне же лучше, он уже выгибается и тихо стонет, всё ещё сдерживаясь - наши с Мастером анатомические познания очень часто кстати. С другой - какая же шлюшка! Будто бы знал...нет, я тебя не помилую. Он достаточно готов, по крайней мере, для меня. Я убираю пальцы и медленно, смотря на дрожащего него, расстегиваю джинсы, которые и так еле держаться на бедрах. Снимаю и аккуратно складываю, дотягиваясь до ближайшей тумбочки. Сажусь на край кровати и откидываюсь на вытянутые сзади руки, смотря на него насмешливо-выжидающе. А Геллерт...А что - Геллерт? Геллерт самый настоящий кот. Геллерт мягок и изящен, Геллерт понимает своё положение, Геллерт приближается ко мне с грацией путаны-гимнастки. Легко перекидывает ногу через мои. Не отрывает взгляда, сам направляет эрегированный ещё с начала игры член в себя, легко садиться, не щадя себя ни на каплю. Не зажмуриваясь. Только тяжело и томно выдыхая и смотря в глаза из-под опущенных ресниц. Нет, я тебя не помилую. Когда он близок к тому, чтобы опуститься до конца, я резко вскидываю бёдра вверх. Его глаза раскрываются, а зрачки, из-за темной радужки, кажутся огромными. Он стонет громче и дергается навстречу. Я не подстраиваю свой ритм под его, я до абсолюта рандомен. Перерыв в три секунды, в полсекунды, в четверть секунды, в секунду - ему так тяжело подстроиться, поэтому до исступления довести гораздо легче. Он стонет всё громче, а я пока только коротко выдыхаю. Он пытается сам искусственно остановить это мучение, но я не даю ему. Он умоляет одними глазами, мне нужно - чтобы умолял всей жизнью своей и этим мгновением. Мне нужно, чтобы он пожелал остановить мгновение, ибо оно прекрасно. Однообразие не может не надоесть. скидываю его себя, ставя на руки и на колени, по собачьи, поунизительнее. Вхожу быстро, не щадя, щадить нечего. Но только на половину, чтобы резко сбросить скорость и продолжить медленно. Так медленно я буду двигаться еще долго, смотря, как он стонет и как поворачивает голову насколько может, смотря на меня. Мало. Чертовски мало. И своей тягучей медленностью я требую ещё. - Геллерт... Внутренне ликую, слыша знакомое "Хеллархт". Мастер ненавидит этот акцент, я, напротив, обожаю. И тот, кто назван этим замечательным именем явно на моей стороне вопроса. - Пожалуйста. Четкое и тихое. "Остановись, мгновенье, ты прекрасно!". Властию, данной мне Отцом нашим, милую тебя. И ускоряю темп до уровня изнасилования. Я не знаю, как долго мы были на этом пике всепрощающей боли. Даже мои внутренние часы отказались отсчитывать, послав его и меня в глубокую и темную нирвану. Я будто тумане наблюдал за тем, как он выгибается, приподнимаясь и запрокидывая голову назад. Как искажается его лицо. Пусть и не сразу заметил, как дрожать мои собственные ресницы. Он первым упал, локти согнулись от навалившейся слабости, а я только постфактум понял, что только что подарил этому мальчишке свой собственный стон удовольствия. Только в качестве исключения я позволил Геллерту прислониться лбом к моему плечу и обхватить обеими руками запястье. Краем глаза я заметил, что закончили мы до необычного рано. Всего-то десять сорок семь. Детское время. Стоит ли говорить, что заснул я ближе к утру. *** Я проснулся в районе полудня и, не оглядываясь, ушёл в душ. Немец молчал. Наверное, я снова не смог отличить его мыслей от своих. Геллерт все ещё спал, а мы - где-то наполовину бодрствовали. - Сколько половников на этот раз? - Один, крови нет. - А на рубашку? - Выброси. - Иди ты... - Ходил. Немцова неразговорчивость не была мрачной, скорее, задумчиво-философской. Я снял уже готовую сбежать отраву и покачал головой. Не нравится мне это, а что с ним поделать? - Знаешь, а я понял, почему ты так ценишь молчание. Я чуть было не выронил кружку. Немец говорить мне, что он меня понял. Это не просто редкость, это корень из минус одного и деление на нуль. - Ты просто не умеешь выражать словами абсолютно всё, что ты хочешь и всё, что ты чувствуешь. А Геллерт - идентичная твоя копия. Его тихий смех и моё отчаяние дополняет звук тихо закрывшейся за Геллертом двери.