Коридор.

- Как-как, говоришь, её зовут? - Марина Николаевна. Смотри Маришей не назови, она это воспринимает как предложение интима. Марина Николаевна, она же Мариша, она же тень женского пола, работает там же, где и мы с Немцем, зачем-то. Я правда никогда не мог понять её роли в работе этого места. В основном, она сидит за столом и поправляет маникюр. Безвкусный. Иногда передаёт остальным теням мои выписки и заключения, но чаще я это делаю сам. Немец как-то пошутил, что Мариша при распознавании не-тени в учреждении становится химерой и жрёт несчастного нашего коллегу. Я возразил - для этого она слишком тень. Фигурка у Марины Николаевны замечательная. Стройная, больше в хрупкую худобу, чем в женственный икс. Идеальный сосуд для не-тени. А вот лицо...Иногда, если приглядеться к тени и к коллеге, можно заметить, что идеально вылепленное теневое лицо сильно уступает лицу коллеги с кучей изъянов. Не-тени красивы по-особенному. Безбровие, заячья губа, косоглазие, непропорциональность лица всегда если присутствуют у не-теней, то лишь как дополнение к неповторимому образу, в который легко влюбиться и который так же легко забыть. Самые красивые тени никогда не будут выглядеть так. На них будто застыл отпечаток ограниченности. Так вот, мало того, что иришено лицо теневое, так оно ещё и слащаво-детское. Ну противно же. Краткий психоанализ её поведения дал нам с Немцем весьма однозначный ответ: она при всём своём уродстве решила, что все, а особенно -я, в неё влюблены. Особенно я, потому что я такой холодный и отстранённый, а на самом деле весь ранимый-ранимый. Это сейчас цитата была. - Не собираюсь я её Маришей звать, больно надо. - Да тихо ты! Сейчас откроем зелёную дверь и она прямо по коридору. - Какой жуткий пол, как ты здесь работаешь... - В своей обители я заставил его перекладывать. - Можно я буду на тебя молиться? - Цыц. Немец с Геллертом замолчали. Здесь говорю только я. Сегодняшняя рутина обещает быть интересной. - Доброе утро, Марина Николаевна. - Ой! Здрась-сте, Алексан-Гербертыч. А кто ето с вами? Ах, да. Ужасный говор. Просто ужасный. Мой акцент вполне объясним, я не носитель языка. Но это... - Это, Марина Николаевна, мой лучший и любимый друг. Знакомьтесь... - Иммануил Алексеевич. Ого. Ну и имечко. Геллерт протянул узкую ладонь, едва касаясь протянутой ему отвратно наманикюренной лапки. - Очнь приятно. А чем вы занима-тесь? Плохо от МОРГ-та не станет? - А он экономист. - встрял я. - Как раз работает над вопросом резкого входа немецкой гильдии в узкий круг внутренней экономики... - Белоруссии. - закончил Геллерт, сильно стиснув зубы в конце. О, да. Немец тоже мысленно подыхает. - От оно как. Ну ладн, проходите. Ежли чо - вы уже в МОРГе. Последовал противный смех. Никто не поддержал. - Ну что, пошли, любимый друг? - я повернулся к Геллерту. - Ага. - тот вдруг резко повернулся, целуя меня в губы весьма невинным образом. - Пошли, Саш. Я понял, что торжествующе улыбаюсь только тогда, когда мы дошли до моей обители. - Александр Гербертович, значит? Будем знакомы. Геллерт протянул руку и я пожал её в ответ. - Будем-будем, Иммануил Алексеевич. Таки Белоруссия? - Таки резкий вход немецкой гильдии? Наконец, мы позволили себе замечательным образом заржать. *** - Мастер, я так не смогу. - А? Геллерт поймал меня в середине процесса облачения в мою белую робу. Волосы я уже убрал назад, поэтому спрятать прострацию не вышло. "Он три минуты уже распинается про то, что не может смотреть на кишки" Немец так вовремя поспешил на помощь, что плечи мои сами по себе развернулись и напряжённо свели лопатки. "Ну так я ему остальное покажу, не обязательно именно кишки..." "Родной, он всё не может." - Как всё? - Я был удивлён. Геллерт так просился ко мне в обитель, а теперь, оказывается, страдать собрался. - Так. Всё. Геллерт, видимо, понял, что мы вели мысленный диалог и сложил два и два. - Позволь мне поставить точки над фундаментальными "i". Я не могу на это смотреть. Я упаду. Мне станет плохо. Но я это хочу. - Подожди. Я не понял. Короче. Чётче. - Опиши мне, пожалуйста. Я смотреть не буду, я буду только слушать. - А. Вот как. Тебе учебно-анатомически или художественно-анатомически? - А сам как думаешь? - Ну, мало ли... Когда мы вошли, Гллерту пришлось дать ментоловую мазь - единственное, чем снабжали здесь особо восприимчивых. Он тут же схватил стул и молча сел спиной к нам с Немцем и нашему гостю. Я повернулся к уже кем-то услужливо раздетому мужчине средних лет. - Здравствуйте, Василий Дмитриевич. И как же вас угораздило сесть пьяным за руль? Геллерт усмехнулся. - Впрочем, об этом потом. Я решил начать с наиболее повреждённой части. Собрал все силы и ораторское мастерство. Немец мягко отступил, он так не умеет. Я вдохнул, чувствуя, как воздух давит на грудную клетку, увеличивая объём. - Рука. Если правую сравнить с левой, то можно увидеть изначальное её строение. Пальцы средней длины, пропорциональная мужская ладонь, сильные руки. Но если левая ещё более или менее, то правая, господа хорошие, каша. О средних и проксимальных фалангах и говорить не стоит, пястные косточки ещё живы. Живы. Нда-с. Эх, Василий Дмитриевич...счастливое и милое, в сущности, поколение. А кто это вас, пардон, надрезал? Похороню вместе с вами, вы же не против? Ну да ладно...Что там у нас...Счастливое, говорю, поколение. О несбывшемся не плакали, ногти нервно не грызли - нечего было грызть, всё стригли...легкие, блин...Чувствуется тяжёлая такая "Ява", а то и "Тройка". ты слушаешь, Геллерт? Скользкие они у него и липкие, на перчатках следы мазутные оставляют, на низ надавишь - сочатся. Гортань раздолбана, ну что ж вы так, Ва-сень-ка. Небось бас был тот ещё, бабы падали...Тонкий, толстый, прямая, двенадцати...Где? Ге, я спрашиваю, можно было заработать такую язву? Да у вас прободение бы случилось часа два спустя после зафиксированного времени аварии. Геллерт, жаль, ы не видишь. Вот у нас с тобой печень такая же кружевная будет, если продолжим пить. Счастливое, чтоб меня, поколение. Пальцы в мозолях, ногти стриженые, гортань больная, лёгкие забиты, язва, артрит, псориаз, плоскостопие, раннее облысение, гнилостное дыхание, частичное ожирение! Кожа на руках только-только шелушится, а грудь и ноги как одно в розоватых язвочках и язвищах. Чесалось, наверное, дико, а это-то ещё можно на наследственность списать. Ещё и грибок стопы в придачу, а если для смеха суставы проверить...ну вот здесь разрезик, на колене...у, кости желтоватые, чашечка сношеная, как амортизатор зашкаливший, всё хрустит, кровит... Жена не давала вам, Васенька, с момента рождения последнего или первого и последнего из ваших детей, нечему было давать. Ни мечты, ни совести, крестик на груди и мещанские замашечки, водка, мазут, любимая "Волга", мама, папа в могилке, сына - в армию, дочь - замуж, с приятелями в гараж, Немец, сука, иглу дай, спасибо. Я вот вас зашиваю сейчас на том же автомате, на котором вы себе карбюратор чинили. Только вы у меня заработаете, а карбюратор ваш, мать его, сдох! А вы таких как я пинали в юности и на гвозди сажали, чтобы по иронии судьбы попасть вот сюда вот. Руку отрезать-менять, я это уже не склею. Органы нахер, Ира уберет, это я зашью... Отчёт мне...Записать надо бы...И умер он не от удара головой о руль при столкновении с иномарочкой. Инсульт у него случился, вон, улыбается как. Кривенько. Ты там нос не морщи, сейчас понесёт немного. Хотя, у тебя же мазь...Отравился ещё перед дорогой, грибы, небось, под водочку съел. А на язву нам плевать было...И вот с такими дело иметь, тьфу ты...Ради таких язык учить в семь лет и всю вечность с акцентом...Так, это в мусор. Сейчас, зашью и уйдём, Геллерт, уйдём. Бумажечки заполню и уйдём, короткий день, ну. Короткий. *** Когда заполнял бумажки, заметил, что у Геллерта плечи дрожат. Он стул взял с собой, сидел сейчас снова спиной ко мне. Плечи лишь слегка подрагивали, иногда подскакивало вверх то одно, то другое. Видно было по ходящей ходуном нижней челюсти, что он нервно сжимает-разжимает зубы. Дописал. Когда вышли в коридор, мимо не прошла ни одна живая тень. Марины тоже на месте не числилось - ушла говорить, что местный "интеллигент" и "немчура" ещё и "голубой". Шума не будет, им же специалисты нужны. Когда мы с Немцем мой недопустимый хаер отвоёвывали, вот это была битва. Не то чтобы мне лень отстричь, просто из принципа. Зато теперь знают, что нам с Немцем лучше не портить хрупенькие нервишки. Всю дорогу Геллерт молчит, за руку не берёт, весь пружинистый. По инерции уже вверх-вниз, внутрь-наружу, ассоциация сексуального характера, по дороге минут пятнадцать, в булочную не надо - вчера сильно закупились. Дверь действительно оказалась закрыта, но ключи, благо, были с собой. Два поворота, с каждым возрастает Геллертово напряжение. Ещё немного, и замагнитил бы. Или загорелся. Только оказываемся в прихожей - бросается на шею, виснет на руке, целует куда-то в висок, дрожит, прямо трепетная лань. Я усмехаюсь, Немец вторит мне. "Проникся". Проникся. И вдруг мне сжимает горло. - Прости...прости... Сквозь сбитое дыхание, робкое, негромкое, горькое. - Прости...прости... Я знаю, не за себя просит. Знаю, что он имеет в виду. Немец ошарашенно молчит, глаза у него бегают. А я сквозь сжатое горло, целуя в висок чьего-то бога, духа, Великого Князя, шепчу на нижних нотах: - Никогда не прощу. *** День-вечер пролетел как-то странно и в заботах. Когда напились кофе с коньяком, да ещё и пригубили вина из той самой бутылки, вся наша немирская компания, не считая котов, была готова к уборке. Там начались тряпки, пылесосы, средства, косынка у Геллерта на голове, зачем-то... ...Прийти домой, выпить яд, взять бормашину в друзья Одеть на белый халат цветы, колодец и сад И распилить шар земной любимой бензопилой И получить результат!... Это сие играет у Геллерта в наушниках. Я оттуда часто слышу эти два родных мне языка - нежно-садистский и глубоко-водочный. Глубоко-водочный ещё имеет подразделения высоко-накуренный и замысловато-отягощённый. Сплин да Летов, подобные и бесподобные им, а что здесь ещё осталось? "В этой стране, вязкой, как грязь"... Теперь ещё и Бутусов попёр, да БГ. Слышу сдавленный вскрик. - Это он на полочки полез. - спокойно констатирует Немец. - Полочек ему только и не хватало. Я полупростонал и пошёл в помещение с полочками. Полочки - комод, который символически закрывается на символический ключик, никому не мешали, ибо никого после Марка и до Геллерта здесь не было. Я-то везде побывал, а к себе не водил. Немец так же. Картина раскрывалась вполне себе маслом. Печать ужаса на в быту неподвижном лице Геллерта, явно им оброненная папка с моими рисунками. На полочках все причитающиеся маньяку вещички - скелет кошки, украденный давным-давно ещё в школе, коллекция змей, коллекция бабочек, марковы резные кости. Сначала, я даже засмеяться хотел. Глаз он, человеческих, что ли, не видел? Ну в баночке. Разница? Потом по горлу, откуда-то снизу начало подниматься маслянистое раздражение. Едкое, удушающее. Немец принял, прочувствовал, разделил. Остальных, видимо, как обычно - унесло в прострацию. Двойное раздражение, скорее всего, было написано у меня на лице. Геллерт обессиленно хватал губами воздух. Наверное, я был действительно страшен. Жутко хотелось почему-то одним движением отрезать эту его потрясную гриву, намотать смоляной лентой на руку, как боксёрский бинт и пробить ему грудную клетку. Он и выдохнуть толком не успеет, сдавленно дёрнется, что-то прохрипит. В какой-то момент, я слишком точно себе это представил - вот резко сужаются его зрачки. Звук разрезаемых волос - я просто обязан задеть его шею. Так ведьм готовили к сожжению, а монархов - к гильотине. Вот я аккуратно зажимаю концы между пальцами, разворачиваю его к себе за плечо. Вот он закрывает глаза, пытается что-то сказать и я тащу его тело на себя, падая всем своим весом на него. Влажный хруст, глаза он распахнёт непроизвольно. Вот розоватая кровь пенится в уголках его губ. Судорога, ему жутко больно. Я проталкиваю руку дальше - горячо, мягко, легкие пружинят и рвутся, как губчатый полиэтилен, заливая мою руку, обмотанную его волосами, насыщенной кислородом кровью. Сердце не бьётся, он оседает на мои руки. Глаза теряют смысл, никаких тебе "за что?". Он сам знал, за что. Я бы встал, вынул руку, посетовал бы с Немцем на грязный пол и пошёл бы в душ, выбросив в мусорный мешок остатки вороной роскоши. Долго бы мылся, смотрел, как его ДНК вымывается из моего тела. Потом закрыл бы эту комнату на замок и никогда бы не зашёл. Даже после того, как запах разложения станет слишком явным. Я очнулся от фантазии под короткий полу-всхлип. Геллерт успел подняться, ровно сложить рисунки обратно в папку, но не спешил её убирать. Прижал к груди, смотря куда-то себе под ноги. Видимо, я и впрямь страшен. Раздражение отпустило, накатила жалость, что ещё хуже. Молча, он прошёл мимо меня, в прихожей быстро надел сапоги, помогая себе одной рукой, другой придерживая папку. Стремительно вышел, умудрившись тихо хлопнуть дверью. Только Геллерт так может. День какой-то неправильный. *** Он вернулся вечером. Дом уже был кристально чист, мы с Немцем тихонько спорили насчёт чего-то незначительного. Геллерт положил папку перед собой, достал упаковку со своими пирожными, чертыхнулся, вымыл руки, снова сел за стол, но есть так и не начал. Темнело. Свет никто зажигать не собирался. Немец улыбался, легко и непринуждённо, я, напротив, каменно молчал, уставившись в упор на казавшегося прозрачным Геллерта. Геллерт. А что, Геллерт? Геллерт медленно начинает есть, механически-быстро заканчивает. Геллерт снова моет руки, Геллерт уставший, Геллерту плохо. Геллерт садиться за стол и одним пальцем, тихонько придвигает мне папку. Геллерт дышит. Перестаёт дышать. Глубоко вдыхает и выдаёт на выдохе: - Ты можешь лучше. Обстановка, которую до этого можно было резать вместо очередного соседа, плавно, почти нежно разряжается. Я смеюсь тихо, тишайше, лишь бы не спугнуть. Немец смеётся громко, от души, Немцу насрать. - Конечно, он может лучше, вот только кто согласится? - А что, вы предлагали? - Окстись. - Понял. Я протягиваю ему свою чашку с чем-то, что я решил употребить, он пьёт залпом. - А ты меня здесь для того держишь? - Я тебя не держу. Снова неуютно. - В общем, я знака жду. А до знака и не прикасайся ко мне, чудовище. Отпустило. - А плакать не будешь? - А тебя это когда-нибудь волновало? Мы просидели так всю ночь. Две фразы, перерыв, две фразы. Под утро, пьяные и сонные, уже добравшись до кровати, как обычно, ласкаемся, кусаемся, целуемся. Я и думать забыл о важном, как вдруг, он усмехается и говорит как-то слишком трезво: - Когда поймёшь, что пора, сделай это так, чтобы я сразу не понял. Он провалился в беспокойный сон, а мы с Немцем ещё долго не могли заснуть, перешёптываясь и гладя его по тонкой руке. Под утро Геллерту пришлось прогревать постель самому. Немец предложил призреть плёнку и простыни, я согласился. Убрал ковёр в каморку за дверью, бесшумно придвинул стулья к одной стене, кресло к противоположной. Стол в середину и разложить. Чёрное дерево, лаковый, но видно, что старый. В приличное время спустился к фотографу, всё равно разбудил. Сказал, что нужны вещества, желательно - сегодня. Парень расщедрился, протянул пакетик в пакетике в бумажном пакетике. Сказал, ему всё равно есть чем и как. И вообще, для меня - не жалко. В любое время, но иногда - за деньги. Я сбегал назад, дал ему пятисотенную. Сказал, завещаю. Стол таки накрыл простынёй до пола. Выглядело действительно прекрасно. Бело. Чисто. -А чем ты его удержишь? - Так вещества же... - В жопу вещества, вещества запасные. Простыню пришлось подрезать и сложить до времени. потом обобью ей стол, аки неснимаемой скатертью. Потом. После. Геллерт заворочался, приоткрыл губы, ещё в полусне. - Привет. - Привет. -два кубика, три его угробят... Поехали. "Поехали". We will not be the last, ага. - Мастер. - Тшшш... Уж не знаю, почему н до сих пор не открыл глаза. Лежит, полу улыбается, меня ждёт. Я представляю ленивый утренний секс и привкус лимонной кислоты на губах. Хочется, но не хочется. Я слишком задумался, а у него уже дрожат ресницы. Я сажусь на край кровати, а он ещё сонный, растрепанный, беззащитный, доверчивый, тёплый. Мы все такими рождаемся. Мы все. Геллерт и не замечает отвратительного шприца у меня в руках. Я их не люблю. У меня почти отвращение к шприцам. Мне искренне жаль Геллерта. Я беру его за руку, Немец смеётся,сплетает наши пальцы. Переворачивает его руку, а моё дело здесь - заметить и попасть. Я приближаюсь, якобы, поцеловать. А он ждёт как всегда, не подаётся навстречу, Геллерт же всегда позволяет себя исцеловывать. А рефлексы у него никуда. Дёргается он с опозданием, когда игла уже в вене и немного крови попало в шприц. Давление. Ужас животного и понимание человека в глазах сатира. Ну где я ещё бы такое увидел. Он всхлипывает. Становится похожим на парнишку лет четырнадцати. Слишком быстро всё понимает, губы у него дрожат. Немец улыбается, а я серьёзен и выглядит это кошмарно. - Геллерт... Покровительственное наше "Хеллархт". Он снова готовится спать, кивает. На кровать запрыгивает Камиль, наблюдает, просовывая голову под свободную Геллертову руку. Шприца уже нет, Геллерт уже улыбается. - Я тебя ненавижу. Периферии геллертова сознания мы хором отвечаем: - Я тебя тоже. Камиль оставляет попытки ласкаться.