Психиатр

Честно сказать, я был самым обычным подростком, слушал «Арию» и Янку Дягилеву, мечтал изменить мир или хотя бы подчинить его себе. Лет с шестнадцати мой мозг наконец встал на место, я замкнулся в себе и тратил всё время на учебу. Это принесло свои плоды. Десять лет назад, в августе, я увидел в списках свою фамилию на шестом месте. Из-за шока, помнится, я тогда разбил мамину любимую вазу с испугу и заплакал. Потом упал на пол, стал биться в конвульсиях, щипая себя, проверяя, не сон ли это. Нет, это был не сон. Я остался в Питере. Я стал коренным петербуржцем, научился отличать сто оттенков серого и называть шаурму шавермой. А еще я познакомился с Евой. Как оказалось, у Евы был рак, и мы даже второй раз встретиться не успели. Представляете, она умирала, а я, второкурсник, был приставлен к ней как санитар. Тогда я был, знаете ли, на практике. Разговорились как-то, я смотрел в ее ярко-красные от болезни склеры, фиолетовые губы и понимал: недолго ей осталось, однако надеялся на чудо. Чудес не бывает. Ева умерла на следующий день, пообещав рассказать про то, как она с восьми лет копила деньги на поездку в Диснейленд, но не сдержала обещание. А потом была Энигма Аристарховна. Женщина без левой руки на вид лет пятидесяти, крайне похожая профилем на Ахматову носом и глазами, худощавая. Кстати, прибывшая из «Крестов». Типичная наркоманка, как рассказывал куратор, потеряла конечность из-за гангрены. Всегда носила темные шерстяные колючие кофты с длинными рукавами и сидела в коридоре, будто ждала кого-то. У нее был туберкулез, самый обычный. Понимаете, типичная российская больница, холодно, в коридоре страшный сквозняк, батареи не работали. Я, как мимо проходил, пару раз сказал, мол, холодно, идите в палату. Энигма Аристарховна, все так же сидя на лавочке и не сделав ни единого движения, приоткрыв тонкие губы, тихим шепотом, еле шевеля языком, говорила: -Тише, тише, сейчас придет… Не кричите. -Кто придет-то? Ответа так и не довелось услышать. Как-то от коллег узнал, что женщина эта – последняя представительница какого-то княжеского рода или чего-то тому подобного, но вот подвела ее наследственность, помешалась где-то голубая кровь, дала сбой, как я думал. Оказалось, никаких наркотиков и в помине не было. Энигма Аристарховна в молодости славилась неземной красотой, мужики перед ней штабелями укладывались. Но все встало с ног на голову, когда в двадцать один год ей отрубило руку станком. Вот так вот. Затем наркотики, три раза сестра ее насильно запихивала на кодирование, да вот, видно, без желания нет никакого толку. Сестра сама спилась, померла, а тут и попалось дурное время. Упекли в «Кресты», отсидела она десять лет, а как вышла – сразу к нам. В коридор. Как-то раз я не выдержал и накричал, мол, мы тут лечим вас, тратим лекарства, бюджет государства, а вы всё портите. Энигма Аристарховна лишь улыбнулась, посмотрела на меня, а затем вдаль, за мое левое плечо. -Пришла, - счастливо вздохнула она, -Пришла ты, моя долгожданная… В тот вечер ее не стало. Я помню, как в девять вечера увозили бездыханное неполноценное тело под белой простыней, громыхая на весь коридор. Тогда это казалось мне чем-то обычным. Шел третий курс моей учебы в университете, я закалил и без того железные нервы и твердо решил стать патологоанатомом. Шло время. Я уже привык к людским смертям, к родственникам, сующим мне взятки, чтобы «этот дряхлый старик побыстрее уже откинул ласты», не понимающим, что я еще не врач, тем более, еще не Бог, и уж точно не убийца. Мне клятву Гиппократа давать. Не могу же я ее уже заранее нарушить. Оказалось, что вполне могу. Это был первый и последний случай, когда я по-настоящему влюбился. А может быть и не влюбился вовсе. Я каждый день видел ее возле отдела кадров, когда приходил на отметку о практике, она стояла по часу в очередях на собеседование, каждый раз проваливала его и снова приходила через неделю. Белокурая, с кучей бумаг в руке и невинными зелеными глазами, в старом пальто болотного цвета, без шапки и с замерзшими губами она все стояла и стояла, оглядываясь на большие часы, остановившиеся ровно сорок лет назад. Как-то я спросил ее, могу ли я чем-то помочь. Она сунула мне в руку стопку бумаг и письмо. -Комарову, - с акцентом прошептала незнакомка, - Алексею Михайловичу. Я кивнул и побежал во второй корпус к психиатру Комарову, которого и сам не знал. В дверях столкнулся с уборщицей, услышал о своих умственных способностях и координации, затем продолжил свой путь. Как вдруг мне преградил дорогу санитар, выносивший из абортария останки нерожденных в пакетике с пометкой «биоматериал». Санитар сделал жест рукой, мол, подожди, и продолжил свой путь, задев меня еще теплым пакетом. Мне показалось, будто кто-то мертвой хваткой взялся за мое бедро и, оставив отпечаток, ушел… В эту секунду я почувствовал странное отвращение ко всякой белковой материи из крови и мяса. Меня затошнило, я захотел выбежать, отдышаться, уйти подальше. Я забежал в дверь коридора на третьем этаже и увидел Энигму Аристарховну, сидящую на лавке и снова кого-то ждущую. Только на этот раз она была не в своем любимом свитере, а в застиранной желто-белой майке. Справа висела культя, а левой рукой она держалась за лавку. Тяжело вздохнув и подумав, что обознался, я аккуратно прошел мимо нее. Как вдруг она резко подняла голову, раздался хруст позвонков. Я обернулся. Тут же был схвачен единственной костлявой рукой за штанину. Я попытался вырваться, но не закричать. Я думал, что это сон, что из психиатрического отделения сбежала еще одна сумасшедшая, как год назад, что она обозналась. - Неверующим, яко Дух Святый умудри пророков и апостолов и чрез них возвести нам истинный путь к вечному спасению, и утверди сие чудесами, и ныне в сердцах верных и истинных христиан обитает и наставляет их на всякую истину: анафема! – закричала Энигма Аристарховна. Тут уже не выдержал и закричал я. Внезапно ее лицо начало скукоживаться, глазные яблоки выпали, а кожа загорелась. Я вырвал штанину из полыхающей руки и побежал прочь. В моей руке по прежнему было письмо, как я потом прочитал, от некой Катрин Арп к профессору Комарову. Я забежал за угол и отдышался. -Доктор! – раздался звонкий голос. Я обернулся. Ко мне быстрым шагом приближались три фигуры. Еще не отойдя от шока, я пытался вглядеться, чтобы узнать, однако мои глаза мне не подчинялись. Инстинктивно я попятился назад, однако вскоре ноги тоже перестали меня слушать. Между прочим, фигуры становились все ближе и ближе. У меня возник странный шум в ушах, заболела голова. -Дмитрий, спасибо вам больше, - нечто пожало мне руку. Я почувствовал запах гнилой плоти, -Меня выписывают. -Простите, а вы кто? – спросил я дрожащим голосом, так и не разглядев, кто меня поблагодарил. -Как, кто? Снимите очки. Какие очки? У меня хоть и не идеальное зрение, но в очках я никогда не нуждался, при этом очки вроде надевают для того, чтобы лучше видеть или же… Я почувствовал, как теплая рука коснулась моей головы и действительно сняла с меня очки. Как оказалось потом, очень зря. Я увидел перед собой три прогнивших тела: мужчины, женщины и маленькой девочки у нее на руках. О, боже! Это была Ева и ее семья, погибшая семь лет назад в катастрофе в Крыму. Дочь и муж, им просто не повезло с рейсом, это был обычный день, они вышли на пляж прогуляться, как рассказывала Ева. Решили искупаться в теплом море. А тут, откуда ни возьмись, два лихача на катере. Напополам и насмерть. Обоих. Ева, все еще такая синяя и с красными склерами, улыбалась. -Познакомьтесь, Дмитрий, это Юленька. Безглазая полусгнившая девочка протянула мне отрубленную по локоть руку. И тут меня прорвало. Я стал кричать, метаться, упал на пол, начал щипать себя, истошно завизжал как подстреленный кабан, однако всё это не прекращалось. Я отполз, оглянулся вокруг. Стены, ставшие после капитального ремонта розовыми, приобрели желтый оттенок. Туда-сюда ходили санитары, врачи. Наконец мой взгляд поймал табличку «Комаров А. М., врач-психиатр». Я метнулся в сторону кабинета. Странная семейка осталась на месте. По лавочкам сидели странные люди, я шел, оглядываясь, и, наконец, забежал в кабинет. -Алексей Михайлович! – закричал я, -Вам письмо! Врач и медсестра были заняты распитием чая с «Птичьим молоком». Рядом с ними сидела старая женщина в темном платке и что-то рассказывала. Никто не среагировал на меня. Я будто сказал в пустоту этого белого кабинета со стенами из мраморной плитки и желтым потолком с висящей одиноко высокой лампочкой. -Алексей Михайлович! – повторил я, -Письмо! Врач даже ухом не повел. Тогда я разозлился, подошел к столу, кинул письмо прямо в руки врачу и отошел к стене. Психиатр удивленно посмотрел на стол. -Опять Катька? – спросила медсестра. -Да… - ответил доктор Комаров, -Пишет, пишет… Да кто ей ответит? Кому она нужна? – он разорвал письмо и выкинул его в урну. -Настырная девка. -Все они такие, деревенские, -Комаров разлил чай по чашкам, -Пейте, Мария Андреевна, не стесняйтесь, работы много, живем мало, надо отдыхать…