Психиатр

В палате тех, кого должны были выписать сегодня-завтра, было пусто. Все трое умерли в инфекционке, заразившись энцефалитом от той бабки, что всю ночь орала и звала Иисуса Христа к себе в постель. Да простят меня верующие. Мне в инфекционное отделение заходить было строго-настрого запрещено под угрозой отчисления. Я всегда думал, что это ради моего же блага, поэтому нарушить запреты не спешил ни в коем случае. Мой однокурсник и, так уж вышло, бывший одноклассник, Вовка Шарагин, учился плохо, поэтому был отчислен. К практике его не допустили. Это произошло в конце октября. А в ноябре он уже числился в другом ВУЗе, тоже медицинском. «Рога и копыта», конечно, но все же давал весомые «корочки». Практику Владимир отбывал вместе со мной. Именно отбывал: гонял чаи с сошедшей с ума Анной Михайловной из седьмой палаты, страдающей ипохондрией и небольшой ангиной. Женщина решила, что Вовка – ее потерянный сын Сережа. А Вовке наплевать: хоть Сережей его называй, хоть Ашотом , - только дай поесть колбасы, которую Анне Юрьевне привозил сын, помнится, Михаилом его звали, не важно это совсем, да и вспоминать мне крайне трудно. Спросили бы меня года четыре назад – я бы ответил, а сейчас – позабыл, все позабыл…. Так вот в тот день, когда я отдавал письмо, мы с Вовкой договорились встретиться, чтобы пообедать, о чем я напрочь забыл. Я лежал на кушетке в новой палате, в которой еще никто не успел поселиться, пытаясь прийти в себя. Вспомнил о Владимире лишь тогда, когда он позвонил мне. -Ну, трудна жизнь студента первого медицинского вуза страны? – спросил он, дожевывая бургер. Я поднял взгляд, закрыл лицо руками, закрыл глаза и тяжело вздохнул. -Трудно, значит, - сказал Вовка за меня и помолчал. У меня не было сил ответить ему, не было слов для того, чтобы рассказать то, что произошло со мной так, чтобы он поверил. Шарагин вообще был неверующим ни во что, гордился тем, что он «коммунист-атеист», как он сам себя называл, а еще очень любил вспоминать о своей тетке, которая с гангреной ноги сидела до последнего и молилась «своему Иисусу», не вызывая врачей, пока наконец не померла от заражения крови. Я отвернулся, посмотрел вдаль. -Дверь вон у той стены, - я показал туда пальцем, -Куда она ведет? Вовка прищурился. -Да кто ее знает, - ответил он, -В этом доме раньше жили. -Кто? -Дворяне какие-то. -Какие? -Да кто их знает! Потомственные, наверное. Перестреляли всех в семнадцатом году, черт с ними! Тьфу, не хочу, -Вовка отставил чай, -Кто ж сахар в зеленый чай кладет? Какая тварина? Ну вот, теперь пить захочу снова. Отвратительно. -Если я зайду, мне ничего не будет? – вслух подумал я, -Или же поймают… -А оно тебе надо? Я сделал жест рукой, встал из-за стола, подошел к двери и попытался открыть ее. Не получилось. Казалось, будто она была полностью приклеена к стене, и оторвать ее не представляло возможности. Лишь несколько мгновений спустя я заметил ржавые гвозди, затем развернулся и вернулся за стол -У меня завтра ночное дежурство по психиатрическому отделению. Я зайду ночью и открою дверь. Вовка прищурился, но на этот раз недовольно, а не ради того, чтобы что-то разглядеть. -Заняться тебе нечем, -сказал он и встал, -Ладно, пойду в «Галерею» сбегаю, куплю, что ли, водички. -Принеси мне бутылочку. -А я не вернусь. -Эх, Шарагин, - я усмехнулся, -Не приведи господь стать твоим пациентом. -Да не станешь. Я пойду в патологическую анатомию. А ты? -Как время покажет. -До встречи, Дмитро! Не пали там меня, - Вовка вышел из столовой.