Лилипутик.

      А потом их настигло 1 Сентября, неизбежное и безжалостное как Терминатор, про которого Димка смотрел кино.       Настигло и ударило по летне-умильному настроению букетами астр и гладиолусов, взволнованными мордочками мелюзги и сонными рылами одноклассников.       Классный час все никак не кончался, класснуха все говорила и говорила. А Миха почему-то сидел впереди с Танькой Фокиной, а не с ним, с лучшим друганом. И плевать, что он всегда там сидел, ведь это было раньше, до Малежика, когда Димка ещё не знал, что Липатов его собственный Лилипутик. А теперь знает об этом, и привычно сидящий рядом Петруха стал раздражать до чесотки в кулаках.       Димка напряженно смотрел, как за другой партой Мишка посмеивался с соседкой. Как склонялись друг к другу их головы, и тряслись от смеха тонкие Михины плечи.       Очнулся, когда подошедшая учительница положила руку ему на плечо и громко, на весь класс, заявила:        — Липатов, заканчивай веселить Фокину, а то Шкинев в тебе дыру взглядом протрет.       Димка в ужасе пытался сообразить, что ответить, как вывернуться из щекотливой ситуации, но язык прирос к небу. Ему показалось, что все поняли, почему он засмотрелся, и надо срочно что-то сказать, чтобы это не коснулось, не запачкало его хрупкого лилипутика. И успокоиться смог, лишь услышав:        — Дмитрий, раз уж ты не можешь не смотреть на Татьяну, налюбуйся на неё впрок после уроков.       Класс грянул дружным гоготом так, что смешливая хорошенькая Танька покраснела и уткнулась лицом в тетрадку. А Миха обернулся и посмотрел на Димку долгим серьезным взглядом, будто спрашивая: «Друг, что это было?»       Успокоить раздухарившихся подростков полностью у учительницы уже не получилось и, махнув рукой, она продиктовала расписание уроков на завтра и отпустила. Первым же вылетел из класса переволновавшийся Димка, перепрыгивая через пять ступеней, он скачками спустился с третьего этажа, схватил в раздевалке пакет со сменкой и рванул на улицу. И уже спустившись со школьного крыльца, услышал вдогонку:        — Димон, подожди! Да подожди ты! — за ним, запыхавшись, гнался Лилипутик. Нагнав притормозившего Димку, он легонько пихнул его в плечо кулаком.        — Слышь, Димон, без обид. Хочешь, садись завтра с Танькой, раз так нравится. Нравится, да? А я сяду назад к Петьке.       Димка с тоской смотрел на друга и молчал. Он сам не понимал, отказывался понимать, что происходит.        — Димон, ты че? Запал? Ну да, она ниче так, нормальная, Танька-то.        — Не, Мих, не хочу. Сам сиди со своей Танькой.        — А че тогда нёсся как в жопу подстреленный?        — Пошли сегодня к Петьке, ему брат подарил кассету с концертом Кино. Прикинь, круто!        — Цоя Петьке? Бля, лучше б он ему порнуху подарил. Хоть немецкий бы подучил, а то кроме «я, я, дастиш фантастиш» нихуя не знает.       Петькин креативный подход к учебе, и жизни в целом, давно уже был притчей во языцех, но парень он был неплохой и Димка им дорожил. Смех разрядил обстановку, и дальше мальчишки уже шли, как прежде, болтая обо всем на свете:        — Что там, на счет свеклы-то классная говорила? Я прослушал.        — Опять припашут через месяц.        — Ну их нахуй с их свеклой, заебали.        — Не, Галинванна сказала, в этом году что-то там платить будут. Я пойду, мне бабки нужны. Ну, бывай, Димон, я к Петьке не пойду. Сестренка болеет, мамке помочь надо. Попрусь в военторг, дома опять жрать нечего.        — Бля, че мне там делать без тебя, с долбоебом этим? Не, я тогда тож не пойду. Встречаемся через десять минут у твоего подъезда, вместе смотаем.

* * *

Лилипучию работу В три часа начнёт в субботу, И до пятницы до трёх Лилипутается, ох. Лилипутик, лилигном, Леденец большой как дом. А у лили лилипутика Ручки меньше лютика.       Время полетело быстрее конфетного фантика, подхваченного порывом осеннего ветра.        — Защищайтесь, господа!        — Сударь, вы подлец! Всем известно, что это моя куча!       Мальчишки прыгали, фехтуя друг с другом длинной кормовой свеклой, держа её за ботву, оступаясь на истоптанных грядках, падая и дурачась. Грязные и промокшие, но полные веселого ребячьего задора, требующего выход любым способом.       Объявили войну работающим неподалеку девчонкам и начали закидывать их мелкими свеклинами. Те не остались в долгу и уже в их сторону полетели те же снаряды.       Завязался бой под дурашливые выкрики мальчишек:        — Артиллерия, огонь!        — Хозяйка, пули свистели над головой! А свекла у вас над головой не свистела? — ржал Петька, подражая героям «Фунтика»*       Бой был выигран. Девчонки со смехом и визгом отступали дальше в просторы свекольных полей, оставляя Димона, Миху и Петруху одних на добрую сотню метров вокруг.       Свеклу школьники уже повыдергали и теперь, разбившись на крохотные группы, разбрелись по свекольным кучам отделять ботву от корнеплодов. Кто вручную, кто ножом, а Петька как всегда выпендрился, приперся с топориком и весь день лихачил перед девками, размахивая им, будто дрова рубил, а не хрупкую мерзлую листву.       Шла вторая половина дня, и работать никому уже не хотелось. Хотелось жрать, хотелось развалиться и покурить, хотелось слушать смех лилипутика. Этого, конечно же, хотелось только Димке.       Петруха вырезал из свеклы-переростка фигурку члена с яйцами. Черт его знает, как он умудрился своим тесаком сотворить так ловко и похоже.  — Во! — гордо продемонстрировал ребятам. — Хорош, бля!        — Ну и куда ты его собираешься вставить? — подмигнул Диман.        — Но-но, базар фильтруй, пошляк! Не путай божий дар с яичницей. Фаллическими символами даже древние восхищались. Никуда я его не вставлю, вам подарю. Че ржете, суки. Я, может, его вырезал как Пигмалион свою Прометею… Ну или кого он там вырезал, я не помню. Димка с Михой уже в открытую хохотали над обидевшимся «Пигмалионом».        — У меня, мож, творческий порыв был, ёб, инкарнация, или как там… Сублимация! А вы ржете! Это вам, бля, никого не надо, и вдвоем заебись. А мне трахаться охота, заебался дрочить уже.        — Ну так трахайся, а не словами заумными тут выёбывайся. Кто тебе не дает-то! — всхлипывал сквозь смех Миха.        — Не дает, ёбте! — нахмурился Петька. — Я, может, стесняюсь.       Представив как шумный и неугомонный Петруха «стесняется», они зашлись в новом витке истеричного гогота.        — Бля, ну что ж за друзья такие, а? — простонал творческий членорез и сплюнул. — Ну вас, сидите тут, голубки. Не дам я вам свой… шедевр. Пойду лучше девок пугать.       Рюкзак мой сторожите, придурки, в нём портвешок на вечер. С меня «топоры»**, с тебя гитара, Димон. Ко мне ещё пара кентов подтянется с закусью. И только попробуйте мне баб спугнуть, вы у меня тогда и фаллической свеклой не отделаетесь!       Отсмеявшись и убедившись, что остались одни, мальчишки дружно завалились в кучу мягкой ботвы.       Димка сунул в рот «Пегас» и, прикурив, выдохнул:        — Мих, не вздумай сбежать вечером. Всю неделю же пахали, ждали эту пятницу.        — Мне мелкую из сада забирать. И мама сегодня на сутки ушла.        — Не ссы, вместе заберем и мамке моей подкинем. Она рада будет, сам знаешь, ей только дай понянькать, да покормить кого-нибудь. Она и спать её уложит, а мы, если засидимся, у тебя заночуем, можно?       Димон пускал в небо колечки, бездумно пялясь на ленивые облака. Рядом с Мишкой даже помолчать было хорошо. Он глянул в сторону друга и замер — Миха все это время молча смотрел на него. Лежал на расстоянии вытянутой руки и смотрел не моргая каким-то мутным нечитаемым взглядом. И молчание вдруг показалось и не молчанием вовсе, а диалогом. Диалогом, смысл которого Димон никак не мог уловить и понять, и это его напугало. Где-то вдалеке раздавались радостные девчачьи визги и Петькины крики, а здесь, сейчас, в куче увядшей свекольной листвы, происходило что-то непонятное. Димка вопросительно протянул:        — Ми-и-их?..        — Да, Димон, сегодня заночуем у меня.       И тут же все пропало — и странная молчаливая беседа, и непонятный взгляд, а Мишка привычно улыбнулся и смахнул с лица блестящую нитку паутины и по-осеннему наглого паучка.       А вечером на лавочках, под забором давно замороженной стройки, они глушили «три топора»** и вместе завывали: «Ходит дурачок по лесу, ищет дурачок глупее себя…».***        Сидящая рядом Танька придвинулась к Димке ближе, но он даже не заметил, потому что в этот момент Мишка протянул руку и таким привычным, но все равно интимным движением, вытащил у него изо рта сигарету и сунул себе, кинув тихо:        — На пару тяг. Оставлю.       Обычные движения, как всегда в их тусе, обычные слова, как все кидают, пуская сигу по кругу и прося оставить покурить, обычная дрожь по Димкиной спине, как и всегда, стоит Мишке приблизиться, прикоснуться вот так, бережно… И захмелевший Димка, под бульканье разливаемого портвейна, глядя Мишке в глаза, тоскливо затянул:        — Кто вспомнит, тот прости-ит.        Кто вспомнит, тот поймет…       Было тепло, то ли от прижавшегося к боку мягкого девичьего тела, то ли от не менее мягкого взгляда Михи.        — Я как всегда оди-ин,        В моё окно заглянет ночь        Последней каплей дождя,        Я уйду вслед за не-ей.        Твоих бездонных гла-аз        Я так и не смог понять.        Прости, но в этот час        Нет смысла что-то меня-я-а-ать…****       Наверное, надо было закусывать, а то пальцы стали сбиваться с перебора, и простенькое баре на «F» задребезжало. И Петруха тоже что-то задребезжал на ухо Мишке, встревоженно косясь на Димку. Плевать на закуску. И на Петруху плевать. Пусть дребезжат, лишь бы Миха не уходил. Не сбежал, как долбаная Золушка домой, как он всегда и делал.       Димон пьяно и неловко отодвинул от себя прильнувшее тельце, мешавшее держать гриф, и лихо завалился с лавки, гулко брякнув гитарой. Последнее, что он помнил, это бравый рык где-то сзади: «Этому столику больше не наливать», и склонившееся к нему Михино лицо.

* * *

      В похмельной голове ехидно надрывался Малежик:       «Лилипучий лилипутик       Леденец лизал лиловый.       Кисло-сладкий, сладко-кислый,       В общем очень леденцовый…»       А Димка смотрел на Михины губы и представлял, как тот лижет какой-нибудь пошлый чупа-чупс, или того хуже — его, Димкин «леденец». И «леденец» от этих грез становился почти лиловым и очень даже леденцовым.       Липатов, всю ночь провозившийся с перепившим другом, таская ему в сортир то воду, то таблетки, то сухие салфетки, забылся под утро крепким сном человека, выполнившего свой долг. Ему и во сне не могло присниться, что за мысли сейчас бродили в больной протрезвевшей голове Шкинёва.       Димке казалось, что он сходит с ума. Какая-то невероятно неебическая хрень творилась в его башке и… ну да, в яйцах тоже. И он совершенно не знал, что с этим делать, а уж спросить у кого-нибудь совета, было совершеннейше невозможно. Стыд-то какой, влюбиться в парня. Это ненормально!       Вместе стоять в очереди за молоком для Михиной сестренки, это можно, вместе чинить велик Димону, это нормально, пугать ночами дворовых кошек своим пением дуэтом, это тоже нормально.       А вот чувствовать, как начинает стучать сердце в горле, если Миха притрагивается или что-нибудь говорит, наклонившись к уху, это ненормально. Ненормально просыпаться в испачканных трусах, если приснился лучший друг.       А друг дрых преспокойно и не чувствовал, как склонилось к нему Димкино лицо, как жадно всматривались в него ненасытные глаза, как медленно, чуть вздрагивая, к его бедру прижалось горячее и твердое, отделенное от кожи лишь тонким сатином.       У Димки закружилась голова, но не так, как несколько часов назад над унитазом, а трепетно и сладко. Закусив от напряжения губу и сжав до боли кулаки, чтобы забывшись не дернуться, не разбудить, не испугать, он медленно шевельнул бедрами, потеревшись пахом о теплое тело. Нежно, аккуратно стал двигаться, чуть теснее прижавшись. А глазами поедом ел дорогое лицо, лаская каждую ресничку, каждый волосок, только-только начавших пробиваться усиков, в истоме зависая взглядом на губах, чуть приоткрытых во сне.       И вдруг Мишка шевельнулся, судорожно вздохнул и повернулся на бок. Димку пробил холодный пот, он в ужасе откатился на край кровати, вскочил и, как был, в одних трусах, метнулся в ванную. Сердце загнанной синичкой билось о ребра грудной клетки, голова по-прежнему шла кругом, пах до боли скрутило напряжение. Димон пустил в раковину воду, стянул трусы и сжал в кулак свой изнывающий «лиловый леденец». Достаточно было вспомнить губы лилипутика и несколько раз передернуть кулаком, чтобы со стоном испачкать себе ладонь и, обмякнув, привалиться к холодной ванне.       Димка мыл руки и пытался понять, что на него нашло, ведь Мишка мог проснуться и что тогда? Чем он думал, когда позволил себе эти грязные касания к другу? Чертов пидорас, пыхтел над Мишкой как грязный извращенец!       В общем, понять все это у Димки не получилось, и он твердо себе пообещал, что к Липатову больше ни ногой! ________________________________________________________ * м/ф «Приключения поросенка Фунтика» ** «топоры», «три топора» — Портвейн 777 *** «Про дурочка» Егор Летов и гр. Гражданская оборона. Альбом «Егор и опизденевшие». **** к словам СОС не имеет никакого отношения. Песня взята из дворового репертуара времен молодости СОС.