Лето-дочь: Испытания

Солнечные лучи пронизывали до самых костей, нестерпимым жаром врываясь в еще сонное сознание; глаза мгновенно прожгло адским пеклом. Каждый раз я ощущаю боль все четче, сковывающую меня с ног до головы. Шею буквально выворачивало под невообразимыми углами. Агония пылала по всему телу едким пламенем, заставляя кричать и искривляться в непонятной позе страдальца. Но скоро это проходит, и я могу ясно думать, забыв про муки лишь на миг. Я просыпаюсь, превозмогая головную боль и засуху в ротовой полости. Такое состояние было для меня почти привычным после каждой потери сознания в самый разгар тренировки. Иногда, правда, еще и тошнило, но бывало это реже, в зависимости от приема лекарств. Скорее, мутило меня не физически, а морально, ведь все, что окружало в больнице просто сидело поперек горла. Что эти белые стены, что этот чертов мерзкий запах, что эти холодные глаза доктора, что эта вечная пустота палаты… Каждый день я провожу между тренировками, постоянным сном и вялым состоянием, в полнейшем одиночестве, позабыв вообще, что у меня семья есть и я как бы замужем. В первое время я била стены, истерила, срывала голос, постоянно спрашивала и твердила, что мне необходимы мои близкие люди, в особенности тот, кого я больше всех на свете люблю и даже замуж некогда вышла. Однако на все мои истерики отвечали лишь уколом и пичканьем таблеток и антидепрессантов. Какого черта, спрашивается, я отрезана от мира? Мне дан лишь один чертов ответ: «Вам вредно волноваться, миссис Николс». И все. Последующим был лишь хлопок двери и провал в сознании. Я была просто, мать их, счастлива! Что же доходило до отца, брата, дяди, тети и прочих кровных «узников», то и тут тюрьма со стальными оковами и решетками. Я чувствовала себя мучеником «Зеленой мили»: на койку усадили, за решетку упекли, на смертную казнь готовят. А что, вполне себе подходящая метафора, только если не учитывать, что я как бы ни Джон Кофи – добродетель со сверхсилой. Я, черт побери, человек! Где мои привилегии обычного носителя жизни на бренной земле?! В общем, состояние приходило в относительную норму, однако под действом все тех же наркотиков, только во флаконах и прописанных законом, его нельзя было назвать таковым. Что они этим могли добиться, я не понимала, но и поделиться своими переживаниями ни с кем не могла, ибо это узничество любого до белого каления доведет. Зачем, спрашивается, я здесь нахожусь, если все так не устраивает? Жизнь не поделилась со мной радостями, приходится как-то отмалчиваться тут, срывая свою злость на боксерской груше. Но, если отвлекаться от сарказма и едкости, то не стоит обманывать и самого себя, ведь именно сознание тебе «услужливо» подкинет парочку мыслей для самобичевания, ведь… Я угнетена, истощена и попросту мне не хватает сил. Где их брать, если подруга исчезла, из-за чего потрачено немало нервов (об этом позже я еще изолью душу), брат в растерянности и в практически идентичном состоянии со мной, а муж не может найти путей сообщений со мной, отец и вовсе не выходит на контакт. Но почему же я не ковыряюсь в своей многострадальной думе? Может, взрослею, а может, это все те же жидкости, которые по официальным сведениям являются спасительными, хотя по факту убьют любого, кто хоть раз позволит пустить их себе по венам. Но не будем о грустном. Лучше заглянем туда, где действительно грусти место найдется, да еще столько, что хватит всем меланхоликам Земли в частности. Тот обрывчатый разговор, сопровожденный после глухим молчанием, стал знамением куда более ужасной вести, нежели просто немота телефонных проводов. Были избиты все слова и мысли, что должны были возникнуть в данной ситуации, при исчезновении одного из близкого окружения. Что мне оставалось делать? Я не имела и малейшего понятия, на это не было даже не то что сил, а желания. Я попросту устала от вечного гонения жизни, не дающего продыху и не наполняющего меня гармонией и элементарно спокойствием. Все стало серым, не считая того, что краски были расплесканы по полотну настроения по вине посланий мужа через санитаров. Эти короткие перебежки, помогавшие хоть как-то раскрепоститься и перестать думать о плачевном своём состоянии, появившемся по моей же безрассудности, давали скоротечный результат: я уже могла без протестов пить лекарства и не громить грушу, лишь сидя себе в палате, рисуя или пописывая тексты. Ситуация, связанная с Юлей, и трагический ее исход совершенно негативно повлияли не только на семью Скворцовых, но и возымело эффект цепной реакции домино и на нашу семью. Мало того, что Харвуд себе места не находил и практически отсутствовал дома, проводя дни и ночи в полицейском участке, так еще и Джаред отстранился от дел отцовских, а Шеннон же наоборот: полностью отдал себя и свои силы на укрепление отношений с сыном посредством помощи ему в расследовании. Саммер стала затворницей, не впуская в дом практически никого, даже нас, непосредственных участников процессии семьи. Возможно, это было связано с тем, что папа фактически отказался вообще быть частью нажитой с ней семьи, даже позабыв маленькую Эбигейл. Но судить мне рано, я не знаю всех положений дел в связи с моим состоянием, а та крохотная информация, которой я владею, была передана Мэттом через те же записки. Все стало каким-то безнадежным... - Миссис Николс? – короткий стук проник в оглушающую тишину палаты, разрезая мою безмятежность. Я подняла глаза на дверь и уже перестала слушать музыку в наушниках, сосредотачивая внимание на гостя. В комнату вошел совершенно новый человек, ранее не появлявшийся здесь и в корне отличавшийся от всех других. Медсестры были здесь все какие-то худенькие, щупленькие, похожие на тоненькие тростинки, что тронешь их и они развалятся. Эта же была тучная женщина с проседью в волосах, но лучистой светлостью во всем ее немаленьком теле. На вид ей было около сорока-сорока пяти, но, судя по поседевшим волосам, ей куда больше, чем я думаю. Я сняла наушники, в которых тихим шелестом звучала музыка, рекомендованная врачом для релаксации, и приподнялась на локтях. В книгу подложила закладку и закрыла ее. - На процедуры? – спросила я, уже спуская ноги с кровати. Медсестра покачала головой и полностью зашла в палату, до этого лишь по пояс виднеясь в проёме двери. - Нет, я пришла к вам с лекарствами. Она занесла каталку с таблетками, пилюлями, колбами и прочим, останавливаясь напротив меня. Вздохнув, я встала на ноги (не люблю принимать таблетки сидя) и взяла с ее рук нужные мне медикаменты. - Надлежит принимать их два раза в день. Это антидепрессанты. Я подняла на нее вопросительный взгляд. - Я это знаю. Или это какие-то новые таблетки, которые стоит принимать с осторожностью? Последние слова я проговорила с толикой сарказма, подчеркивая свою неприязнь ко всякому роду лекарств. Женщина это заметила. - Миссис Николс, я понимаю, пить их не приносит никакого удовольствия, но это нужно делать. Или вы так и будете зависимы до конца своих дней. - О каком роде зависимости идет речь? Ведь, насколько я знаю, антидепрессанты не лечат зависимость наркотическую, разве нет? - Совершенно так. Быть в плену своих демонов тоже есть зависимость. Таблетки встали комом в горле. Неприятным таким, вязким и не совсем удобным. Я не подала виду, а лишь с усилием глотнула уже ненавистные мне медикаменты и запила их водой, поданной мне медсестрой. Женщина не повела и бровью, сохраняя спокойствие на лице. Я же тоже была невозмутима, медленно поглощая воду из стакана. Однако время на ответ отведено было немного, пока содержимое сосуда не иссякнет, и вскоре мне все же пришлось нарушить молчание. - Не вам меня судить, – как можно нейтральнее произнесла я, подняла на нее глаза и поставила стакан на поднос каталки. Медсестра приняла мой взгляд без эмоций. - Я вас не осуждаю. Вы вправе делать то, что считаете нужным. Однако настают моменты, которые вредят не только вам и вашему здоровью, но и репутации и… - Довольно. Вас это не касается. Ваше дело – пеленки пациентам менять, но уж никак не лезть в их жизнь. После резкого выпада с моей стороны женщина замолкла, поджав губы. Развернув агрегат, который она толкала перед собой, медсестра поспешила удалиться из палаты. Захлопнулась дверь, а моя несчастная рука пострадала от сильного натиска прижатых к ней ногтей. Поборов свою злость, вытащила стянутый веревкой блокнот из тумбочки и развернула его, впившись в его листы ручкой: «Схожу ли я с ума, тщетно думая, что смогу очнуться от собственноручно сотворенного ада? Адекватна ли я, когда самой себе утверждаю, что вполне уравновешенно могу контактировать с людьми? К черту все это. Медикаменты просто медленно убивают меня не хуже всякой наркоты. Но все это уготовила я. Я и никто другой» *** Сегодня был очередной сеанс у психотерапевта. Этот черноволосый мужчина в очках, доброжелательно улыбающийся каждый раз так, что меня норовит выбить ему зубы, потихоньку вытаскивает из меня весь гной, что накопился за все эти годы. И врезать я хочу не вовсе потому, что мою душу воротят как хотят, а только потому, что он лыбится, выясняя страницы из моего прошлого помрачнее и погрязнее предыдущих. Эта его мнимая, на мой взгляд, ласка раздражала до заряда электрического тока в руках, подзывавшего на односторонний бой с врачом. Но сегодня сеанс был несколько другой. Мужчина не стал говорить со мной на личные темы детства, любви, дружбы и прочего, а задал весьма сложный вопрос: а что же я хочу от жизни в дальнейшем? Муж у меня есть, работа есть, любящая семья тоже – казалось бы, чему тут можно охать на весь стоящий свет и проклинать свою судьбу? Вот и я спросила его о том же. Что может выбивать почву из-под ног молодой девушки, у которой жизнь только начинается? Почему она идет на наркотики, оправдывая это тем, что у нее подвешенное состояние и испорченная психика? За ответами на эти вопросы я как раз и пришла в эту клинику, так какого черта меня об этом спрашивают? Ответ дан короткий: ты сама должна себя понять, а не я. На том и кончилось. Я смерила его взглядом, явно не выражавшим ничего хорошего, и встала. - Вы копаетесь в моей душе лишь для того, чтобы я делала за вас вашу же работу? Я пришла к вам за помощью. - Вы действительно хотите получить от меня помощь? Я возмутилась. - В смысле «действительно»? За две с половиной недели вы этого не поняли? - Я имею в виду, миссис Николс, что вы должны наглядно понимать, хотите вы нашу помощь и взаимодействие или нет. - По-моему, - начала я как можно спокойнее, контролируя свои эмоции, - копание в моей чертовой душе и вело все к тому, что вы сможете все-таки вытащить то, что мешает мне жить спокойно. Повисло молчание. Доктор смотрел в пустоту, периодично щелкая ручкой. Я же в упор глядела на него, прикрыв глаза, положив руку на лоб и откинувшись на спинку кресла. Я явно сделалась не в духе после этого короткого разговора. - Миссис Николс, я не буду вам объяснять, что именно и как именно мы будем вас вытаскивать, а сразу же приведу это в исполнение. Вас устраивает такой ход дела? Я непонимающе взглянула на психотерапевта. - То есть, вы может меня загипнотизировать, наплести кучу белиберды, а я и знать не буду? – я отняла руку от лица и перекинула ногу на ногу. – Ну уж нет, мне неведение ни к чему. - Я ожидал такого ответа, - доктор будто был доволен собой. Встав с кресла, мужчина прошел к стулу, на котором я сидела, присел на край стола и стянул очки с носа. Его карие глаза оказались практически на одном уровне с моими – голубыми и излишне холодными. - Дэриен, вы должны понимать, что с вами происходит, и именно поэтому я и спрашиваю вас, действительно ли вы хотите принять нашу помощь? - Конечно хочу, - уже начиная раздражаться, ответила я. - Так вот. Вы должны сознательно подойти к проблеме, принять ее так, чтобы уже знать, как от нее избавиться. Я, конечно же, помогу вам в этом, но основная задача выздоровления лежит именно на вас, ибо без вашей личной ответственности вы не сможете избавиться от зависимости. Вы меня понимаете? Я сузила глаза, вперив взгляд в пустоту, и задумалась. Его слова были справедливы и даже слишком, что я и не знала какой ответ ему на это дать. В голове были сумятица и путаница, которые не давали покоя и свободы мышления. - Я смутно вас понимаю. - Проще говоря, - вздыхая, проговорил доктор, - что в ходе реабилитации вы сможете сами найти выход из этой ситуации, поняв всю ее серьезность и болезненность. И когда вы все же это осознаете, поверьте мне, вы сами себя вытащите из этой ямы, даже уже без малейшего моего вмешательства и воздействия лекарств. Я снова принялась анализировать слова психотерапевта, сказанные его мягким и вкрадчивым голосом. - Хорошо, теперь я поняла вас. Только позвольте мне видеться с семьей. Поверьте, это единственные люди, которые смогут мне помочь – не в обиду вам сказано. - Мы позволим вам, миссис Николс, - психотерапевт улыбнулся моим и своим словам. Возвращалась я в палату уже с ясной головой и спокойной душой, ведь мне было позволено видеться со своей семьей, которая так нужна была в этой душной запертой каморке. Ладно, может и не каморке, но для меня палата именно таковой и считалась, потому как находиться там постоянно я уже не хотела. По длинному серому коридору с потертым линолеумом на полу я шла ровной походкой, стремительно приближаясь к двери в свою комнату, как будто меня влекла туда неведомая доселе сила. Как оказалось потом, эта самая сила была не такая уж неведомая. - Женщина, вы кто? – недоуменно на первый взгляд спросила я, хотя на самом деле во мне проснулась тревога. У моей кровати, полусогнувшись (видимо, она взяла или только намеревалась взять с постели мой дневник), стояла женщина среднего роста. Ее короткие волосы, едва покрывавшие плечи, имели пшеничный цвет, а кожа – слегка бледноватый оттенок. Впалые щеки остро выделялись на исхудавшем лице, а жилистые руки тотчас же вернулись в прежнее положение по швам, только я вошла в комнату. Этот факт был замечен мной в первую очередь, так как никто не смел брать мой личный дневник, который сейчас лежал на измятой постели. - Даша… Я вздрогнула от тихого шелеста своего прежнего имени. Какого черта? Я уже как пять лет Дэриен, и с тех пор мало кто называл меня Дарьей, разве что только Юля. Женщина натянула грустную улыбку и обошла кровать, замерев в пару метрах от меня. - Ты так изменилась, Даша, - словно в забытьи проговорила она, продолжая буравить мою фигуру взглядом. Я наглухо закрыла дверь. - В наркодиспансере много кто меняется, - голос зазвучал прочной сталью. – И я вижу, ты тоже претерпела изменения, мама. Улыбка померкла на лице женщины, и в ее глазах мигом промчалась грусть. Однако ее внешнее спокойствие не выдавало внутренних эмоций. Видимо, она наконец-таки сумела обуздать порой бесконтрольные чувства и эмоции. Я прошла к окнам и задернула светло-голубой тюль. - Давно ты тут? – попыталась смягчить голос, однако он все равно звучал несколько холодно. - Может, около десяти минут. - Я про Лос-Анджелес. - Я приехала сегодня ночью. - Как ты узнала, что я здесь? Она без приглашения присела на кресло по левую сторону от меня, а я осталась стоять, скрестив руки под грудью. Настроение плавало между спокойным и злым. - Я заезжала к Джареду. Правда, принял он меня не сразу, а даже не хотел поначалу… - И понятно почему, - перебила я ее. Она смерила меня печальным взглядом. - Он выглядел таким расстроенным, - плаксивым голосом проговорила мама. Видимо, поняв, что это не произвело на меня никакого впечатления (я знала о состоянии отца и планировала в связи с позволением созвониться с ним), она продолжила. – Кстати, я встретила Мэтью у больницы, но подойти не решалась… - Где он? – не слушая ее больше, спросила я. - Я не знаю… Только я сделала шаг, чтобы потом сорваться с места и побежать на поиски мужа, дверь нараспашку открылась, и в проеме оказался тот, кого я желала видеть больше всего на свете. - Мэтт! Я бросилась Николсу в объятия, хватаясь за шею и уткнувшись в мощное плечо, и крепко прижала к себе, зависая над полом. Муж ухватил меня и держал, дыша в ухо неровным дыханием. Эмоции переваливали за пределы разумного, меня буквально колотило от радости и счастья, что наконец-то мой мужчина рядом, наконец-то я могла чувствовать себя в безопасности. И совершенно не заботило, что где-то рядом стояла моя мама.