Через тернии к звездам

Встряхнув головой, я выныриваю из водоворота воспоминаний, Вадик сидит рядом и выжидательно смотрит на меня. Не знаю, о чем он думает. Сколько я так блуждал по закоулкам своей памяти? Я потерял счет времени, но сейчас никак нельзя расслабляться, второго шанса может и не быть. А я так устал от недосказанности, мы не закончили наш проект, мы просто оборвали его, как обрывают нити. Я пытаюсь успокоиться, чтобы голос не срывался, чтобы руки не дрожали, пытаюсь даже улыбнуться. Делаю глубокий вдох и, опустив голову, тихо произношу: - Прости меня, Вадь, я не должен был. Я просто испугался, что… Блин, я что, совсем говорить разучился? Мысленно матерю себя на все лады. - Ты написал офигенные песни… - Ведь ты же сказал, что они тебе не понравились, - Вадик с удивлением поднимает на меня глаза. - Я соврал, - выпаливаю я на одном дыхании, пряча взгляд от брата. Вадим молчит бесконечно долго, но я чувствую, как его взгляд прожигает меня насквозь. Неуютно. И даже страшно от одной мысли, что он сейчас просто уйдет, хлопнув дверью, как я когда-то, и призрачная надежда на примирение рассыплется, как карточный домик. Такая тишина, что я слышу, как ночь за окном расстилает свое звездное покрывало, а юный месяц взбивает подушки-облака, разгоняя звезды по лузам, чтобы те не мешали ему дремать и, если Вадик сейчас же не заговорит со мной, все эти образы воплотятся в очередную песню, выбивающуюся из формата «Матрицы». Молчание становится невыносимым. Уж лучше бы он накричал на меня, что ли. И тут же мое желание сбывается. - Соврал? Господи, Глеб, почему? Зачем? Какого черта ты это сделал? – миллионом вопросов Вадим обрушивается на меня. - Я думал, что когда все услышат твои песни, то мои уже никому не будут интересны. Нас бы сравнивали, и я бы проиграл тебе, - горько усмехнувшись, говорю я. Слышу себя со стороны и понимаю, какую хрень несу. - Блять, Глеб, ты дурак? Твои, мои, детский сад какой-то, это наши песни, я для нас их писал, и вообще, все, что я делал, я делал для нас. Да я жил для тебя! - Вадик, пожалуйста, прости меня, - шепчу я в отчаянии, и это звучит так жалко, что мне и самому противно. - Ты идиот, Глеб! Да и я не лучше. Мы два идиота! Вадим доливает себе в стакан остатки коньяка. - Нужно выпить, что ли и перекурить все это. Тащи вторую бутылку. Я иду на кухню, отмечая про себя, что все могло быть намного хуже. Откупорив коньяк, делаю большой глоток прямо из горла, мельком бросаю взгляд в окно, звезд нет, только месяц пристально наблюдает за моими действиями. Возвращаюсь в комнату. Наполовину заполнив свой стакан обжигающей жидкостью, прикуриваю две сигареты. От второй, вишневой, меня сразу начинает мутить, и я быстро сую ее брату в руку. - Спасибо, - кивает он. Допивает свой коньяк и просит меня плеснуть ему еще. - Знаешь, Глеб, а ведь я каждый день ждал от тебя звонка. Одного твоего: «Приезжай» мне было бы достаточно, чтобы бросить все и сорваться к тебе. Но ты все не звонил, не приходил и, постепенно, я убедил себя, что привык жить без тебя. Голос брата звучит так невыносимо-обреченно, что мне хочется вернуться в прошлое и стереть тот страшный день, который послужил точкой невозврата. Слушая Вадика, я еще больше убеждаюсь, какую невероятно глупую ошибку мы с ним совершили. После того, как я ушел от него, кто только не перебывал в моей постели, я всех и не вспомню, я даже не всегда спрашивал имя. А зачем? Они хотели переспать с Глебом Самойловым, чтобы потом хвастаться перед подружками, а я хотел хоть на какое-то время ощутить то чувство, которое, хотя бы отдаленно, напоминало любовь. Стараюсь не думать об этом, но память не слушается и рвет меня на куски. Я всего лишь, научился давать не получая, а мне хотелось быть любимым. Без оглядки, без условностей. И я сейчас понимаю, что такую любовь способен подарить мне только Вадим. Только он способен меня любить вот такого, потрепанного жизнью, наркотиками, алкоголем, измученного паническими атаками, отдававшего свое сердце тем, кто потом просто вытирал об него ноги, а Вадик… он просто оказывался рядом и своей любовью, своими поцелуями и ласками счищал с моего сердца накипь, оставленную другими. За эти четыре года мое сердце накопило такой слой грязи, что одной ночи явно не хватит, чтобы очистить его. Эх, Вадик, а ведь я звонил, не каждый день, конечно, но почти. Сказать об этом вслух не решаюсь. Вадим замолкает и мы на некоторое время погружаемся в тишину. Я смотрю на брата и вижу столько боли, что мне становится не по себе. Я отчаянно хочу вернуть его не на одну ночь, а навсегда. Я устал без него. Устал от тяжелых пробуждений на рассвете с бешено бьющимся сердцем. Я ненавижу себя за то, что вновь и вновь вижу рассветы. Я устал от черных снов, которые плотным одеялом опускаются на меня сверху, не давая вздохнуть, закрывают лицо и сжимают горло, в такие моменты я надеюсь, что больше никогда не увижу рассветы, но нет - они упрямо лезут в мое окно каждое утро, и нет от них никакого спасения. У меня нет страха смерти, у меня есть страх жизни, у меня нет желания умирать, но и так жить я тоже не хочу, а точнее, больше не могу. Вокруг меня ложь, которую породил я сам. И единственная правда, это тоже я сам. Жизнь меня обманула, а я ее не смог. - Вадь, - тихо зову я брата. Он не отвечает. Смотрю на него, но не вижу его глаз. Задремал что ли? Подползаю ближе. Дыхание Вадима ровное, спокойное. Наклоняюсь к его лицу, рассматриваю такие до боли родные черты. Вадик. Мой Вадик. Самый лучший брат на свете. Убираю с его лба волосы. Еле-еле, едва касаясь, очерчиваю пальцем контур его губ и затем, слегка трогаю его губы своими. Он приоткрывает рот. Значит, не спит. Я раздвигаю языком его губы, Вадик пытается перехватить инициативу, но я не даю. - Я сам, - шепчу ему на ухо и начинаю покусывать шею, медленно перемещаясь вниз, скользя по его коже. Кладу руки ему на грудь, слушая удары сердца. Затем обвожу языком соски и слышу довольный стон. Мои руки блуждают по его телу, то чуть касаясь, то нежно пощипывая кожу. Джинсы он так и не застегнул, поэтому я без труда стаскиваю их и устраиваюсь у него между ног. Мягко касаюсь губами возбужденной плоти, целую головку напряженного члена, провожу языком вдоль всей длины, а затем втягиваю в себя, посасываю. Дыхание Вадика учащается, его стоны возбуждают меня. Чувствую, как обе его руки погружаются в мои волосы и прижимают еще ближе к себе. Но ближе уже просто невозможно. Он двигает бедрами навстречу, задает темп. Я подчиняюсь. Вадим крепко держит мою голову. Хочу доставить ему максимальное наслаждение. Я помню, как он любит. Через несколько минут я ощущаю во рту его солоноватый вкус, выпиваю все до последней капли. Вадик притягивает меня к себе и целует, сжимая в объятиях, затем разворачивает и опускается на меня сверху. Брат возвращает мне все те ласки, которые я дарил ему только что. Целует меня с такой неторопливостью, что я готов кричать от нетерпения, да вот только рот занят. Затем проводит языком по моей груди, животу, спускается ниже, обдавая горячим дыханием мои бедра. Обхватывает ртом мой до предела возбужденный член. Я поглаживаю его по волосам и поглядываю в окно, стараясь отвлечься, чтобы растянуть удовольствие. Но он мне этого не позволяет, и я всецело отдаюсь во власть чувств и ощущений. И вот я уже сам тороплю брата: - Быстрее, Вадь, - я уже не могу сдерживать стоны, разум полностью во власти тела. И последовавший оргазм чуть не лишает меня последних капель рассудка. Мне даже кажется, что я снова вижу звезды на абсолютно черном небе. Мы лежим, прижавшись друг к другу, липкие от пота, но счастливые. - Два раза за вечер… да, давно у меня такого не было, - мечтательно тянет Вадик. - Может и третий будет, - я глупо улыбаюсь и, приподнявшись на локтях, пытаюсь дотянуться до сигарет. Я еще не задал самый главный вопрос, который уже так давно терзает меня. Вот сейчас прополоскаю горло жгучим дымом и спрошу. Собрав волю в кулак, смотрю прямо в лицо брата: - Вадь, почему ты не записал оставшиеся шесть песен? Где они? Вадим, сделавший в это время очередной глоток, закашлялся и одарил меня таким взглядом, что я пожалел о своем вопросе. Тем не менее, он отвечает: - Их больше нет. Я уничтожил их на следующий день после твоего ухода. - Но почему, Вадь? - Глеб, я писал их для «Агаты Кристи», а раз ее больше нет, то и песен тоже больше нет. Я поднимаюсь, чувствуя, что не очень твердо стою на ногах, подхожу к шкафу и достаю с самой верхней полки коробку. Открыв ее, начинаю перебирать разные бумаги, тетради, блокноты. Вадим с любопытством наблюдает за мной. - Что ты ищешь? - Сейчас, подожди, - почти с самого дна выуживаю несколько листов и протягиваю их брату. - Что это? – Вадик пробегает глазами по бумагам, затем откладывает их, смотрит на меня застывшим взглядом. Песни Вадима лежат между нами, словно кусочек не прожитой, потерянной жизни. - Где ты это взял? - Я сохранил их, на всякий случай. Некоторое время мы оба тупо пялимся на разложенные листы. - Какой такой случай? Я собираюсь с мыслями, делаю глубокий вдох и выпаливаю: - Я вот подумал, Вадь, а давай запишем их. Запишем вместе… ну, как «Агата Кристи», - мое лицо принимает глупо-просящее выражение. - Глеб, ты, все-таки, идиот. Нет «Агаты», о какой записи ты говоришь? – вздыхает Вадик. - Может, вернем все? – робко предлагаю я. - Как у тебя все просто! То нужна «Агата», то не нужна, то свернем, то вернем. Не смогу я, Глеб, второй раз начать все сначала, что я тебе, мальчик что ли? А потом тебя Снейк, или еще кто поманит, и ты снова пошлешь все к чертям, только вот я, Глебка, второй раз уже этого не переживу. Да и потом, у тебя «Матрица» есть, не будешь же ты одновременно в двух группах выступать? - Да задолбала меня эта «Матрица», и Снейк задолбал. Надоело. Да я ведь там на хрен не нужен никому, - раздраженно говорю я. Вадим как будто задумывается. Я пытаюсь понять о чем, но потом, убедившись в бесполезности этого, просто отворачиваюсь к окну. Ночь обнимает месяц своими бескрайними крыльями и качает в такт музыки ветра. - Глеб, ты уверен, что эти песни стоит записать? Цепляюсь за его слова и решительно киваю головой. - Конечно, Вадь! - Но на целый альбом тут маловато песен. Я снова подхожу к шкафу. - Опять полез в свой сундук со сказками? – улыбается Вадик. Я выныриваю из шкафа и со словами «А, не тут», иду к столу. Роюсь в ворохе разного барахла минут пять, Вадим с интересом смотрит на меня. Наконец-то извлекаю исписанную тетрадь и протягиваю ее брату. Вадик внимательно изучает содержимое. Иногда перелистывает страницы обратно, перечитывая еще раз. Я нервно курю, глядя в окно. Вот и настал момент истины. Бля, страшно-то как! Вздрагиваю от неожиданности, когда руки Вадика обхватывают меня сзади и целуют в макушку. - В глубине души я надеялся, что ты пишешь и другие тексты, вот только когда ты все успеваешь, три альбома за три года и целая тетрадь новых песен? Откидываю голову ему на плечу: - Ну, так меня же никто не отвлекает. - А-а, так вот в чем причина, что ты так медленно писал песни для «Агаты». - Ну, в какой-то степени, - шепчу брату на ухо, прихватывая губами мочку. - Подожди, Глебка, - Вадик уворачивается. - Хочешь, третий раз? - Глеб, мы так ни о чем не договоримся. - Так мы возвращаем «Агату»? - мое лицо принимает серьезное выражение. - Скажи, Глеб, если ты писал все эти песни, значит, на что-то надеялся? - Если бы я их не написал, то они бы просто взорвали мне мозг. - И был бы ты, мой всадник без головы, увы, - теперь уже Вадим с улыбкой притягивает меня к себе. Да, такими темпами мы и за неделю ничего не решим. Ведем себя, как два подростка, впервые оставшиеся без присмотра взрослых и наконец-то дорвавшихся друг до друга. - Вадь, ну не надо, - с трудом отрываюсь от него. - Вот посмотри в окно и скажи, что ты видишь? - Ночь, луна, а что? - А я вижу, как звезды бродят по темному покрывалу, переругиваясь с месяцем, вижу, как ветер пытается вмешаться в их ссору, разгоняя всех по разным углам, и как они прячутся от него, месяц скрывается то за домом, то за облаком, а звезды исчезают в листве деревьев. А теперь представь, что я бы такую песню принес в «Матрицу», да Дима бы сошел с ума от горя. А я ведь всегда писал об этом, ты же знаешь, Вадик. Это мое. Оно само появляется в моей голове, без каких-либо усилий с моей стороны. Я опять несу какие-то глупости, схожу с рельсов, как поезд. Ну, вот как мне объяснить брату, что, когда я пишу песни, то чувствую себя бельем после стирки, которое я сам же и выкручиваю своими же руками, а стекающая с него вода, это мои мысли, превращающиеся в тексты? И каждая такая песня мне очень дорога. Каждая из них, как маленький кусочек жизни. Хотя, наверное, и у Вадика так же… - Тогда как же тебе все эти «треши» в голову приходили? - А ты телевизор, Вадь, смотри почаще, новости там всякие, тебе еще и не такое в голову придет. - Отныне, Глеб, только сказки будешь смотреть. - Так ты согласен, Вадь? – Где-то, в самом дальнем уголке души зарождается надежда, но я, пока, боюсь спугнуть ее. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мы живем в несовершенном мире. И таким этот мир делаем мы сами. Но, главное ведь то, что у меня есть он, а у него – я. - Конечно, согласен. Никогда не мог тебе отказать. Как ты думаешь для чего я сегодня пришел к тебе? До меня доходит смысл сказанного. Получается, что Вадик сам бы предложил все вернуть, и мне не пришлось бы мучится, подбирать слова. Ну да ладно, не хочу на него обижаться. Для меня наше воссоединение – последний шанс спасти свою жизнь. - Знаешь, Вадь, а давай к твоим шести песням добавим не шесть моих, а семь? – я заискивающе смотрю в глаза брату, придвигаясь к нему поближе и просовывая руки ему под рубашку. - Глеб, ты опять? - А я что, я ничего, просто спросил, - почти мурлычу ему на ухо. - Шесть, так шесть, как скажешь. - Пять будет твоих песен, Глеб, понял? – Вадик перехватывает мои руки. - Да, и ты мне еще третий раз обещал. Вадим подталкивает меня к дивану и, накрыв мое тело своим, произносит: - Кстати, я еще и стихи твои подправлю. Я начинаю протестовать, но рот Вадима накрывает мои губы, заставляя все мои возражения рассеяться, подобно невидимой звездной пыльце.