Сентября не будет

Главврач слыл большим знатоком человеческих душ. Он словно обладал каким-то особым чутьём, не то сверхъестественным, не то профессиональным. Один быстрый, цепкий взгляд серых глаз поверх очков – и новый пациент отправлен в палату Брагинского. «Так будет лучше для них обоих». Никто ему тогда не поверил. Но Мэтью и Иван делят комнату с белыми стенами на двоих уже два месяца и три дня. Сказать, что Ивану легко с Мэтью, – всё равно, что допустить, будто медведю легко удерживать в лапе снежинку. Брагинский пугает Уильямса уже одним своим видом, хотя Иван старается говорить как можно мягче и побольше улыбаться. В первые дни Мэтью шарахался от одной Ивановой тени, просиживал всё время на своей койке, поджав ноги и всё время повторяя, что он из Канады. Было ли это правдой – Брагинский не знал и не особо хотел знать, он много всякой чепухи наслушался за все эти годы. Иван не знал, с каким диагнозом попал сюда Мэтью и есть ли он вообще – тоненький, худенький, с изжелта-бумажной, чуть не прозрачной, кожей, чихни – и растворится в воздухе, и Брагинский снова будет настолько одинёшенек, насколько только может быть человек с раздвоением личности. Сам Иван из пациента давно превратился во что-то вроде постоянного обитателя больницы, став её неотъемлемой частью. Все врачи и нянечки давно знали его в лицо, и в те периоды, когда состояние Брагинского было стабильно, беспрепятственно позволяли ему перемещаться по территории больницы. Иван пользовался этим, чтобы приносить из буфета мороженое для Мэтью, ненавязчиво подкупая его доверие. Рассказывал на досуге истории из своей жизни – той, что была ещё до больницы, – и Мэтью мало-помалу затихал со своей Канадой и втягивался в разговор. Ивану порой становилось смешно: он сам себе напоминал курицу-наседку, которая хлопочет над цыплёнком. Но удерживать снежинку в медвежьей лапе день ото дня становилось легче, и это главное.

* * *

Уже август, но лето и не думает идти на спад. Листья на деревьях крепкие и зелёные, душно и жарко даже по ночам. Солнце светит очень ярко, иногда кажется даже, что оно просвечивает Мэтью насквозь. Лето не по душе ни Ивану, ни Мэтью. Иван любит зиму и холод. Мэтью больше по душе осень, когда можно собирать целыми охапками красные кленовые листья. Иван говорит: осень – плохое время для таких, как он сам или Мэтью. Опасное время, неспокойное. Весной и осенью – почти неизбежные обострения. Мэтью соглашается, но всё равно любит осень. А лето всё тянется. «Может, осени вообще не будет? Может, сентябрь в этом году не наступит?» – тоскливо спрашивает иногда Мэтью, и Брагинский видит в широко раскрытых глазах неподдельную тревогу. «Конечно, наступит!» – улыбается Иван. У Мэтью вовсе нет в этом уверенности (у него вообще ни в чём уверенности нет), но спокойствие и оптимизм Ивана заразительны. И Уильямс за это благодарен. Однажды специально для Брагинского Мэтью тайком уносит пачку салфеток из столовой и всю ночь тихонько щёлкает ножницами. Утром Брагинский спросонья щурит глаза на солнце и удивлённо моргает. По оконному стеклу расклеены узорные салфеточные снежинки. – Словно снег вдруг пошёл среди лета, – шепчет Иван, глядя в окно. Мэтью улыбается: улыбка у Брагинского тоже заразительная.

* * *

Однажды Мэтью исчезает из комнаты Ивана, словно его и не было никогда, словно он растворился в воздухе или его выжгло солнце. Брагинский не знает, что с ним стало: то ли выписали, то ли перевели в другую палату. О том, куда рано или поздно пропадают все его соседи, Ивану никогда не рассказывают. Бывшую койку Мэтью выносят. Теперь Иван будет без соседей. Уже почти осень, врачи ждут и боятся очередного его обострения. Яркие лучи просвечивают насквозь бумажные снежинки, оставляют на стекле солнечные ладошки. В одиночной палате тянется вечное лето. Иван знает: сентября в этом году не будет.