Небо смотрит вниз

— Я уж думал, что ты того… с концами, — это было первое, что она услышала, едва приоткрыла глаза и обнаружила, что все вокруг неё расплывается и сливается в неясное чёрно-белое пятно. Если бы у Люси нашлись силы, она с превеликим удовольствием зарядила бы ногой в наглую рожу говорившего. Проблема была в том, что сил не было, а биться, словно килька, выброшенная на песок, в тщетных попытках дать сдачи, казалась малоприятной альтернативой. Это становилось избитым сценарием, классикой жанра, непременным приложением к весёлой ночи — вырубиться так, что голова будет раскалываться, потом проснуться и увидеть рядом с собой знакомого до скрежета в зубах человека. — Что произошло? — тихо выдавила из себя Люси и вновь прикрыла глаза. Смотреть на свет было больно. — Ну, скажем так… — словно бы собираясь рассказывать длинную и увлекательную историю, начал Нацу. — Ты чуток перебрала, пошла наворачивать круги по залу, и в тебя со всей дури врезался какой-то посол какой-то страны. Затем Лаксас чуть не отвинтил ему голову, мы едва успели его оттащить, началась потасовка, а ты со всей присущей тебе тяге к приключениям даже в бессознательном состоянии умудрилась попасть под горячую руку… Тебя хорошенько потоптали. В общем, пока мы разгребали это дерьмо, ты успела долго полежать без сознания. Врач уже был, сказал, что у тебя просто ушиб, так что ничего катастрофичного. И это уже, по-моему, становится доброй традицией у меня — наблюдать за тем, как ты просыпаешься после очередного дерьма… — Нацу, до этого театрально смотревший в потолок, опустил голову и взглянул на подругу. Она лежала, прикрыв глаза, и силилась улыбнуться. — Ты в своём репертуаре, Драгнил… — Стараюсь не отставать от тебя, Хартфилия… — Уже отстал. — И слава Богу. Хоть кому-нибудь из нас нужно же иногда быть разумным?.. — Достал. — Понял, не дурак. Их краткая перепалка резко прервалась. В дверь тихонечко постучали. — Госпожа Хартфилия? Господин Драгнил? Я принесла сменную одежду, — в дверь робко просунулась голова одной из служанок. Люси коротко кивнула. — Да, оставьте на конце кровати, пожалуйста. Вот так. Спасибо. Они немного помолчали. — Я могу уйти и позвать Лаксаса, если ты хочешь, — вдруг заговорил Нацу после непродолжительного молчания. Люси на какой-то миг, на самую долю секунды показалось, что его голос предательски дрогнул. Она приподнялась на локтях и зажмурилась: Нацу успел дотянуться до прикроватной тумбочки и включить настольную лампу. — Не надо мне никого видеть… и ему не надо видеть меня сейчас. Люси почему-то стало… неуютно. Ей показалось, что она нарушила какой-то закон, разрушила неосязаемую магию их близости — дружеской, естественно. И… и задалась вопросом. Она позволяла видеть Нацу себя в любом состоянии: сонном и пьяном, больном и здоровом; в то время как Лаксасу была доступна лишь часть ее жизни — красивая и… искусственная, словно праздничная открытка. Мать в детстве говорила: «Ты должна быть всегда на высоте», — потому что Лейла была исключительной женщиной. Про таких говорят «роскошная» или «шикарная». Такие могут быть не слишком хороши собой и не сражать всех наповал своей великолепной внешностью, но манера преподносить себя, нести в люди, выражавшаяся в изящном повороте головы, прекрасной, выверенной годами осанке, едва заметном движении кисти руки, держащей бокал, делала их самыми прекрасными. Лейле повезло: она была прекрасна внешне и не менее прекрасно умела эту внешность преподать. Её можно было сравнить с терпким вином, вкусным, дорогим, изысканным, налитым в не менее сверкающий и огранённый хрустальный сосуд. Люси была… другой. Не хуже и не лучше. В её случае вообще невозможна была какая-либо градация. Она была просто другой. Отличной от своей матери, но всё же что-то перенявшая от неё и её манер. Она позволяла себе вставать к завтраку и не расчесать чуть спутавшиеся волосы — редко, но позволяла. Могла спать, развалившись по всей кровати, в то время как её мать спала спокойно и на одном боку, редко переворачиваясь на другой, чтобы не мешать своему уставшему мужу. Люси была… не картонной. И её мать не была такой. Но всё же к этому определению Лейла была близка, в то время как Люси далека, как Земля от Плутона. Наверное, это было одной из причин, почему выбор Лаксас пал именно на неё. Точно было сказать нельзя. Он вообще был отдельной песней, которую не уложишь в две строчки. — Почему? — Потому что, Нацу. Она не знала, почему отвечала столь односложно и… раздраженно. — Ах, да, как же я мог забыть, ты же не в лучшем виде. А перед Лаксасом нужно выглядеть всегда идеальной и бла-бла-бла, — он манерно сложил губы и, согнув руки, попытался изобразить из себя щепетильную особу. Вышло недурно. — Да, именно так. А теперь отвернись, я переоденусь, — равнодушно отозвалась Люси. — Вы совсем о нас плохого мнения, женщины… — уж серьёзно произнес он, смотря на неё. Люси, вскочившая с кровати несколько секунд назад, обернулась и в скучающем виде сложила под грудью руки, успев при этом раздраженно выдохнуть. — Я не могу перед ним появиться в виде ведьмы с лысой горы… и вообще. Ты ещё хочешь об этом поговорить? Нацу помотал головой, словно говоря ей «ты не понимаешь», но затем остановился. — Люси, — примирительно отозвался он, наблюдая за тем, как из комода на кровать полетели вещи. — Ты меня не поняла, — он дождался, пока она закончит и подойдёт к кровати, чтобы из всего выброшенного на кровать отсортировать то, что ей было нужно. — Тебе с ним ещё жить вообще-то… Они молча посмотрели друг на друга. Нацу в тот момент увидел то, что не ожидал увидеть в её глазах: она всё понимала. Понимала и принимала. Просто не хотела озвучивать, потому что так же осознавала, что как только выкажет своё согласие, прекратит следовать собственным правилам. В её мире женщины всегда должны быть хороши, иначе они останутся за бортом. И было откровенно плевать, что сама она была не согласна с таким укладом вещей, ей это привили, пусть и в очень незаконченном виде, но привили. И она не могла противиться. Потому что когда её собственная точка зрения шла вразрез с точкой зрения на этот вопрос устоев и негласных правил, она начинала путаться и забываться. Слишком сложно было действовать одновременно с тем, как тебе велят правила, и с тем, чего хочешь ты сама. — И ты не сможешь постоянно быть прилизанной и идеальной. Когда-нибудь, Люси, он увидит, что на твоей идеальной коже периодически могут появляться прыщи, что волосы иногда становятся грязными, а месячные могут быть болезненными. Что ты зимой прибавляешь немного в весе, а весной наоборот становишься худой, словно спичка. Что если ты не подкрасишь губы, они у тебя будут бледными, а не ярко-розовыми… Хватит уже играть и строить из себя… непонятно что. Он просто хочет тебя увидеть. Они смотрели друг на друга, редко моргая. Между Нацу и Люси происходил безмолвный диалог, где каждый из них старался отстоять свою правду. Первой сорвалась Люси. — Я знаю, что мне с ним жить. Я знаю, что я скоро выйду замуж, — она замялась, — ну, относительно скоро. Но еще я также знаю, что сейчас не хочу выглядеть плохо. В доме могут быть гости, и вот перед ними я точно не хочу выглядеть идиоткой… поэтому изволь повернуться так, чтобы ты меня не видел. Я приведу себя в порядок, и мы вместе спустимся вниз. — Смысл спускаться, если почти все уже ушли? А те, кто не ушли, уже пошли спать? — А мне обязательно было говорить это именно сейчас, когда я уже приготовилась?.. — Я просто хотел заставить тебя покрасоваться. — Дурак. — Спасибо, это я уже слышал. Может, изобретёшь что-нибудь новенькое? — Нет, новенькое я не изобрету, но Лаксаса сюда позову. Посмотрим тогда, кто и что начнёт «изобретать», гений хренов. — А-та-та-та. Истинные женщины не должны позволять себе такие выражения, — назидательно изрёк Нацу, указательным пальчиком приподнятой правой руки показывая, что «так делать нельзя». — Истинные женщины могут и ударить, — заискивающе произнесла Люси, стараясь незаметным движением схватить маленькую подушку. Момент истины пропал так же быстро, как и возник из ниоткуда. Они редко с Нацу разговаривали на такие темы, но разговаривали. Недостаточно, чтобы стать друг для друга личными внештатными психологами, но вполне хватало, чтобы удовлетворять потребность в таких разговорах. В дверь постучались. Глухой мужской голос послышался из-за двери. — Люси, я знаю, что ты проснулась. Можно войти? Люси резко обернулась и с обидой посмотрела на Нацу: он покачал головой, словно ни при чём. — Входи… Минуту… Сейчас!.. Дверь распахнулась, и Дреяр перешагнул порог. Его лицо выглядело обеспокоенным, в руках была зажата бутылка Hennessy, меж бровей залегла едва заметная складочка. Он был одет в джинсы и рубашку — успел переодеться, значит, все гости давно разошлись. — Ты… как? — он поставил бутылку на банкетку, стоящую справа от двери и шагнул ей навстречу. — Я нормально. Даже не болит ничего. — Врач вколол тебе обезболивающее, поэтому не болит, скорее всего. — А… — неосторожно оборвал их разговор Драгнил. — Можно вопрос, как ты узнал? Я же тебе не звонил… — Горничная сказала. — Ты её попросил? — Естественно. — Предусмотрительно, — одобряюще произнес Нацу. — Ладно. — Он хлопнул руками по подлокотникам кресла и привстал. — Оставлю вас наедине, а сам пойду спать, тут… — Можешь остаться. Я не против, — Дреяр прижал к себе Люси и усадил на кровать. Люси молчала, она уткнулась Лаксасу в плечо и словно спряталась. — Даже специально два стакана принёс, — он взглядом указал на бутылку. — То есть ты хочешь сказать, что не напился? — Нет. А после сегодняшнего дня я хочу нажраться в дрова. Они переглянулись и поняли друг друга без слов. Слишком сложно удержаться, когда что-то причиняет боль близкому человеку. Слишком сложно подавить в себе адский гнев, связанный с этим, но если его всё же подавить, он рано или поздно даёт о себе знать. Они знали это, потому что были мужчинами одного и того же склада, с одним и тем же мировоззрением, с одним и тем же стилем жизни, который позволял им быть похожими. Женщинам было этого не понять, мужчинам другого уклада — тоже. — Он же просто нечаянно налетел на меня… — Нет, он просто нечаянно оказался главным партнёром фирмы-конкурента моего отца. Всё логичнее донельзя. — А разве он был не послом? — Нет. Нацу закатил глаза. — Это уже перегиб… Люси подняла голову и, уткнувшись подбородком в грудь Лаксаса, выразительно на него посмотрела. — В следующий раз, когда ты мне скажешь, что я несу бред, я припомню тебе сказанную только что здесь ахинею… — она тихонько засмеялась. — Ладно, всё, не хочу говорить о сегодняшнем дне. Лучше расскажите, почему сегодня не было Эрзы. Люси цокнула языком. Её недовольство можно было почти что пощупать. Она не любила, когда поднималась эта тема. Они до сих пор не помирились и, казалось, вряд ли помирятся в ближайшее время. Однако она зря начала заводиться — причина была не в её ссоре с Греем, о которой она подумала. — Причина все та же, — ответил за Люси Нацу и уселся на пол, прямо на ковер. — О, да ты ещё и картишки прихватил?.. — Драгнил рукой дотянулся до банкетки и выцепил оттуда карты. — Ну, не в шахматы же мы играть будем? Люси села на кровать, не сводя глаз с Лаксаса. Затем привстала и уселась снова, но уже поджав под себя ноги. — Что за причина? Я о чём-то не знаю? Нацу и Лаксас переглянулись. А у Люси… У Люси сложилось впечатление, что ей явно что-то не договаривают. В последнее время она редко виделась с Эрзой, поэтому допускала возможность, что чего-то не знает, но всё же не хотела быть единственной неосведомленной в комнате. Однако пока она размышляла об этом, Нацу и Лаксас уже успели сменить тему. Хартфилия нахмурилась — голова начинала побаливать, однако это было не тем, что её беспокоило. Она машинально посмотрела в свои карты и на козырь. С учётом того, что в этой игре главными были пики, у неё не было ни одной карты этой масти, а это значит, что игра с девяностопроцентной вероятностью может считаться проигранной, даже не начавшись.

***

Грей нахально улыбнулся и, даже не пытаясь скрыть количество похоти во взгляде, начал разглядывать женскую фигуру. В комнате царил приглушённый свет, шторы были задвинуты, хотя на улице начинало светать. — Куда ты сейчас? Девушка, несколько секунд назад вставшая с кровати и стоявшая к Фуллбастеру спиной, даже не обернулась. Она лишь повела рукой, грациозным движением откинув длинные густые волосы каштанового цвета назад, чтобы хоть как-то прикрыть оголённую спину. Или воссоздать более красивый силуэт, или… — Тебе же это не столь важно, Грей… — её голос был едва слышим. — Поэтому не старайся делать вид, что ты как-то этим обеспокоен — актёр из тебя не очень. — Да брось?.. — он перевернулся на бок, чтобы иметь возможность видеть её всю, и подпёр голову рукой. — А мне казалось, что я заслуживаю Оскара… — Да и юмор слишком избит. Не быть тебе медийным человеком, дорогой, — её насмешка была такой, что с лёгкостью могла бы вывести незнающего человека из себя, но не Грея. Грей знал девушку. Даже слишком хорошо, чтобы хоть как-то реагировать на её выпады, которые и выпадами-то, по сути, не были. Каждый раз… каждый чёртов раз, когда она появлялась, его жизнь начинала гореть в Аду и сыпаться прахом. Каждый. Чёртов. Раз. Она мимолётно появлялась и столь же мимолётно исчезала, так, словно её никогда и не было. Она врывалась в его жизнь, наводя там ураган, и, точно вспыхнув, испарялась. Грей каждый раз повторял себе, словно мантру, что больше никогда не наступит на те же грабли. И каждый раз наступал. Каждый раз он божился, что забудет. И каждый раз вспоминал. Прошлое давило, предстоящее будущее радовало. И он, будто грёбанный мазохист, каждый раз выбирал вспомнить прошлое, а не жить ради будущего. Она была его… тёмным секретом. Тайной за семью замками, которой он не хотел бы с кем-то делиться. Его... А его ли?.. Есть люди, которые никогда не войдут в мировую историю, но становятся для определенного человека самой историей. Есть женщины, которые появляются однажды и никогда не исчезают из жизни мужчины полностью и бесповоротно. Есть женщины, которые клеймят мужчину, потому что сами клеймённые словно с самого рождения. Есть женщины, которые отравляют жизнь хлеще любого яда, а мужчины позволяют им себя отравлять, потому что получают от этого удовольствие. Это удовольствие длится недолго, но за это «недолго» они готовы страдать годами. Грею не повезло в отличие от его друзей: у него встала на пути такая женщина. — Я и не особо стремился к этому, — он усмехнулся. — Знаешь, а ты не меняешься. Такая же, как и всегда. Думаешь, что знаешь всё, а на деле — не знаешь ничего. Тебе пора взрослеть, Кана, а то так и останешься самонадеянной, самодовольной, слишком уверенной в себе девицей… — и с каждым словом он пододвигался к ней ближе и ближе. — А кто сказал, что я не хочу этого? — она улыбнулась самой себе и обернулась. Её волосы, уложенные лёгкой волной, взметнулись и хлестнули её по лицу, прежде чем она продолжила говорить. — Я хочу оставаться такой… неужели ты не понимаешь? Кане Альбероне было двадцать лет. Она была из обычной семьи со средним достатком. У неё не было за спиной золотых гор. Она не обладала ровным счётом никаким выдающимся талантом. Она была обычной. Настолько же обычной, насколько опасной: она умела портить жизнь.