Небо смотрит вниз

Палантин волочился за ней русалочьим хвостом и по возможности подметал надраенный до больного блеска пол. Шампанское ударило в голову незаметно, так, как это обычно делает такого рода алкоголь — резко и неожиданно, когда не существует возможности уже повернуть назад или прекратить пить. Лица людей моментально стали расплывчатыми и очень-очень красивыми, а самой Люси казалось, что она невероятно грациозна и обворожительна. Утешал тот факт, что голова ещё сохраняла трезвость рассудка с горем пополам, но ещё чуть-чуть — и можно было бы записаться в самоубийцы, ибо её поведение вышло бы за рамки, принятые обществом и названные волшебным словом «нормальные», которое само никогда не имело никаких границ и точного определения. Она успела пообщаться почти со всеми, с кем она была обязана поговорить: с родителями Лаксаса, которые, надо отдать должное, питали к Люси тёплые чувства как к невесте своего сына; с ближайшими друзьями Лаксаса (такими же претенциозным, как и он сам) и с Эвергрин — его ближайшей подругой, которую поначалу Люси восприняла как любовницу Лаксаса, едва с ним познакомилась. Их отношения вообще были странными и непостижимыми для простого человека, но странно понятными для Люси, у которой у самой был такой друг в виде Нацу, поэтому с Эвергрин они всегда находили общий язык и очень редко (в силу того, что Эвер работала, словно пчёлка) выбирались по магазинам. И этих толик общения им хватало, чтобы не быть лучшими подружками, но поддерживать хорошие, достаточно близкие отношения. Она выполнила программу «минимум» на этот вечер и подумывала о том, чтобы удалиться в свою спальню, ибо сегодня она категорически решила ночевать дома у Лаксаса, когда её взгляд перехватила Лаки Олиетта, которую тоже пригласили. С ней у Хартфилии были довольно-таки странные отношения, и иногда Люси казалось, что они как бы живут в разных мирах. За себя Люси не могла отвечать, но то, что Лаки была девочкой не от мира сего, ясно, как дважды два — четыре. Наверное, именно поэтому они не находили такого тесного взаимопонимания, как с Эвергрин, однако это никогда не мешало им перекинуться парой фраз и найти общую тему для разговора, чтобы вечер не пропадал в пустую. Со стороны Люси это было бы необычайной грубостью, граничащей с хамством, если бы она сделала вид, что не заметила Лаки. Так иногда тут все делали, но у неё не было причин строить из себя слепую идиотку и не подходить даже просто ради того, чтобы поздороваться. Лаки первая двинулась к ней через сонм гостей, деликатно прося некоторых людей пододвинуться и дать ей дорогу. Оказавшись достаточно близко, чтобы поприветствовать Хартфилию, Лаки ободряюще улыбнулась и слегка приобняла Люси. — Здравствуй, дорогая. Ты, наверное, уже собиралась по-тихому драпать отсюда, а тут я такая нарисовалась... — Олиетта хихикнула. — Извини. Одно в Лаки было плохо: она была типичной представительницей чопорных и заскорузлых обычаев. В её речи превалировала вычурная «дорогая», которая обычно употреблялось женщинами бальзаковского возраста, имеющих мужа-миллионера, появляющегося дома раз в месяц в силу катастрофичного объёма работы и имеющего жену исключительно для того, чтобы она просто была, а иначе — не положено. Не статусно. «Дорогая» — это они по обыкновению своему произносили с особой интонацией, словно в этом заключался определенный шик. «Дорогая», поехали завтра по магазинам. «Дорогая», ладно — у тебя муж пьёт, а вот у меня он... Ох, «дорогая», что ты говоришь... Иными словами, змеиное гнездо, которое они образовывали собственными силами, можно было бы прозвать «дорогая». «Дорогая», — говорит она, а в мыслях думает уже о том, как бы так свернуть чашку чая, стоящую перед тобой, чтобы пятно было побольше на твоем платье за полмиллиона, ибо её стоит всего лишь четыреста тысяч. Словом, Люси краешком сознания понимала, что Лаки лет в тридцать именно такой и станет, но пока с ней можно спокойно общаться, не боясь, что в следующую секунду она выльет тебе в лицо стакан шампанского просто потому, что ты слишком хорошо накрашена. — Да ладно. Ничего страшного. По крайней мере, твоё общество мне нравится значительно больше, чем общество того пятидесятилетнего извращенца, — понизив голос на последних словах, Люси осмелилась засмеяться в голос после того, как закончила свою речь. Хартфилия заправила выбившийся локон за ухо и сглотнула слюну, внимательно озираясь по сторонам. Ей было смертельно необходимо встретиться с Лаксасом взглядами: он сразу поймёт, в чём дело, и найдёт предлог, чтобы исчезнуть на втором этаже без каких бы то ни было эксцессов. — Тебя тоже достали эти напыщенные идиоты? — Лаки не спрашивала, а утверждала. Уж она-то прекрасно знала, что это такое, не понаслышке. — Не то слово. — Я слышала, что вы с Греем тотально поссорились... Люси в мыслях чертыхнулась и перевела взгляд на стоявшую перед ней девушку. Господи, в этом мире может хоть что-то остаться незамеченным и без страстного разглядывания чужой жизни под лупой? — Да... — уклончиво ответила Хартфилия, неловко отводя взгляд. — Мы повздорили немного... Лаки поджала губы и улыбнулась лишь ими одними. — Со всеми случается. Помиритесь ещё. Вы же всё-таки уже не чужие друг другу люди... «Сомневаюсь...» — проскользнуло в голове. — Да, — с заминкой ответила она. — Не чужие. Мелодичный звук бьющихся друг о друга хрустальных бокалов не утихал ни на секунду. В глазах краски этого зала пестрились и сливались в одно неясное пятно, которое очень быстро вращалось. Люси поняла, что ей срочно нужно уходить отсюда. Желательно вместе с Лаксасом. Желательно вдвоём, наедине и куда-нибудь на кровать: слишком сильное было желание поцеловаться. И хотя она знала, что дальше, чем просто поцелуи, дело не пойдёт, но почему-то ей казалось, что... Додумать она не успела. В тот же момент в неё на всей скорости врезался высокопоставленный мужчина, который был изрядно пьян и еле стоял на ногах. Люси не успела ничего осознать, прежде чем поняла, что её голова со всей силы соприкоснулась с мраморным полом. А дальше было темно, холодно и, наверное, очень больно.