10069

- Мукуро-кун, а это правда, что иллюзионисты чувствительны к боли? ~ - беззаботно, несколько детским тоном спрашивает Бьякуран, разглядывая кольцо на своем пальце. Он заботится о своем кольце так, словно от этого зависит его жизнь. Прямо как Рокудо о своем трезубце: на нем нет ни царапины, ни вмятины, даже следы от пальцев отсутствуют. А ведь эта вещица пролила столько крови, так много крови. Мукуро не ответил. Мукуро лишь пожал плечами, чуть скрипя своими кожаными перчатками на руках. - Мукуро-кун, а кровь столь же алая, как вино? – усмехнувшись, Джессо обмакивает излюбленный маршмеллоу в бокал спиртного, съедая сладость и довольно урча, словно кот. Чем, впрочем, не кот? - Ты хочешь проверить? – усмехнувшись, откидываясь на спинку дивана в штабе Мельфиоре, несколько язвительным тоном спрашивает иллюзионист. Если бы его спросили, как он тут оказался, он бы уже, наверное, не вспомнил. Рокудо все же одаривает беловолосого частью своего взгляда. И тут же его взгляд падает на кольцо, заставляя скривиться в ухмылке. Это кольцо, раз за разом, оставляло все новые ожоги. Ожоги, переломы - все это так привычно. Но Бьякурану доставляет большое удовольствие видеть, как страдает, кажется, сильнейший иллюзионист. Страдал. Уже давно не страдает, а потому и Джессо прекратил свои пытки: зачем, когда игрушка уже не чувствует боли? Такая красивая игрушка. Она нравилась боссу Мельфиоре, очень нравилась. На свой первый вопрос он и сам знал ответ, но каждый раз задавал его. Каждый вечер, оставаясь наедине со своей игрушкой. Нельзя подпускать игрушку к себе ближе, чем ей это позволительно. Можно вкрасться в самые глубины гнилого сердца игрушки, чтобы она сама создала для себя иллюзию чего-то большего, чем «хозяин/игрушка». Но это не относилось к Мукуро. Бьякуран частенько думал, что очень даже зря. Если бы тот хоть на секунду отдался в руки беловолосого, он бы не пожалел. Обычно Джессо избавляется от игрушек, когда те становятся уже ненужными, неинтересными. А можно ли отнести Рокудо к игрушкам? Кажется, Бьякуран Джессо совсем упустил этот пункт, уже возомнив иллюзиониста Вонголы вполне себе хорошей вещицей. Люди, по мнению тех самых людей – не вещи. Их нельзя присвоить. Но Бьякуран не любил себе в чем-то отказывать. Да и он, и Мукуро, далеко не люди. Это так мило, что и иллюзиониста, и хранителя Неба Мельфиоре всегда называли одинаково: дьявольское отродье. Может быть, они просто чуть выше, чем привычные восприятия «простых смертных». Правда, никто из присутствующих в этой комнате не бессмертен. Если тут, конечно, по пути не завалялся Спейд, но о том вообще лучше не вспоминать. Желательно, никогда. После того, как когда-то в будущем Джессо примкнул на «светлую сторону», чему поверили не сразу, далеко не сразу, он довольно сильно изменился. На самом деле, совсем не изменился. Он просто перестал менять игрушку за игрушкой, остановившись на одной единственной. В обычном народе это называется «любовь». Но любовь – простая игра, выдуманная людьми для своих плотских утех. Однако, если заглянуть в сентиментальную сторону Бьякурана (которой нет), то он даже верит в эту игру. А, может, просто верит во влияние ферментов, гормонов и прочего. В один момент, Небо Мельфиоре перестал понимать сам себя. А ведь, по мнению Мукуро, Джессо очень был похож на Небо. Он был лжив, отвратителен, да, впрочем, таким и остался, но что-то в нем щелкнуло. Может, это из-за того, что он захотел втереться в доверие Вонголы, а потом «захватить мир», но Рокудо давно убедился, что Бьякуран распрощался с этой своей мечтой. Убедился хотя бы в тот момент, когда заметил, что они оба достаточно выросли из этих ребяческих забав вроде «хозяин/игрушка» и прочего. И, наверное, иллюзионист потерял счет времени, как, поддавшись соблазну, отдался в светлые руки Неба. Белые волосы, словно облака, но за облаками всегда кроется чистейшее небо. Это все настолько приторно звучит, но они никогда не говорили друг другу о симпатиях: зачем, когда все это - лишь ферменты? Но, благодаря Джессо, Мукуро стал немного, может, даже не немного, сентиментальным - еще чуть-чуть и забудет про то, что нет никаких чувств. Но, как там говорили? У любви различаются семь фаз, на пути к которым идут года четыре? Если это так – они прошли уже четырнадцать таких фаз. А, может, те семь фаз – это просто семь путей ада. Но если не заходить далеко в будущее, а вернуться в настоящее, где эти двое мирно сидят в кабинете. Это последний раз, когда Мукуро сидит в этом кабинете. Игрушка наскучила – игрушку убивают. Но вот Рокудо – не игрушка. Он так и не смог наскучить Бьякурану, а это изрядно докучало тому. Неужели он сам преодолел ту грань отношений «хозяин/игрушка», вбив что-то большее не второму, а первому? Едко усмехнувшись, Джессо вновь обмакивает зефир в бокал, переводя взгляд на Мукуро. И, действительно, у беловолосого не было такого сильного желания «поиграть», как присвоить себе этого иллюзиониста. Присвоить, посадить буквально на поводок, искусать в кровь каждый сантиметр на Тумане, оставлять раз за разом синяки, засосы багряного оттенка, а потом зацеловывать все эти свои синяки, укусы, зная, что боль для иллюзионистов – самое страшное. Зацеловывать с такой нежностью, что, возможно, он уже забыл про то, кем он является, поддаваясь «плотским утехам, под псевдо названием любовь». И однажды ему это даже удастся, но он не знает, что ждет его в будущем, в кого он превратится. Зато Рокудо знает, не раз очутившись в будущем под вилянием в базуки. Знает – но не пытается что-то менять. Значит ли это, что сильнейший иллюзионист сломался, теряя остатки гордости? В гордости ему не мог уступить, наверное, только Кея, но об этом человеке Мукуро стал думать все меньше и меньше. Раньше думал много, но теперь занимает все его «гнилые» мысли все то же светлое Небо. Настолько белоснежно-светлое, что хочется закрыть глаза, лишь бы не смотреть на него еще раз, зная, что ослепнет. Но каждый раз смотрит. Утром Рокудо уже не будет в штабе, он уже не будет слышать один и тот же вопрос о чувствительности иллюзионистов. Он услышит его только через несколько лет, прекрасно зная об этом, но вот Бьякуран не знал. А если бы знал – прицепил Мукуро на поводок, норовя перегрызть глотку каждый раз, когда иллюзионист попытается сбежать. Даже и не подозревая, что все его попытки сбежать были бы лишь излишками гордости. Если Рокудо кому-то и может принадлежать, то кому-то достаточно сильному, достойному этого. Под описание бы подошел Занзас, кстати. Но Занзас – совсем не то, совсем. И теперь стоит лишь догадаться, кто идеально подходит под описание «достаточно сильный и достойный». Это не трудно. Стоит лишь поднять голову наверх, вглядываясь в белоснежные облака, за которыми обязательно прячется небо.