Save our Souls

«Джеймс Мориарти арестован». Большими черными буквами надпись выделялась среди прочих мелких заголовков. Оно и понятно, каким-то чудом этот человек в раз открыл тюрьму, хранилище банка и принарядился в королевские регалии, а потом восседал мирно на троне, ожидая, когда бравые блюстители закона его арестуют. Джеймс Мориарти вызвал огромный интерес публики. Стал новой звездой. Новым богом среди многих преступников, успевших сбежать из Пентонвиля. — Всё прошло, как по маслу, — Моран усмехнулся, поправляя солнцезащитные очки. Ветер трепал его светлые волосы, пробирался под воротник и щекотал лицо, но Себастьян был слишком доволен и слишком погружен в свои мысли. — Как видишь, мои люди справились, — голос Элизабет напоминал треск льда. — Да, Джим будет благодарен тебе… — У нас договор, ты знаешь. Это мое последнее дело, — Доусон встала, поправляя легкое пальто, и ее взгляд зацепился за маленького мальчика, раскачивающегося на качелях. — Может еще кофе? В парке было мало людей, несмотря на солнечную погоду. Тишина невольно приковывала к себе внимание, но Элизабет это даже нравилось. Идеальная атмосфера, чтобы попрощаться со старым другом. — Неужели ты так просто уйдешь? — Себастьян снял очки, рассматривая девушку в свете полуденного теплого солнца. Она улыбнулась. Было чувство, что это конец. Моран знал, следующая их встреча окажется для кого-то из них последней, но мужчина был бы не против. Она стала его маленькой ученицей, девочкой, которая превратилась в настоящую преступницу, бесстрашную и безрассудную. — Прощай, Бастьян, — голос Элизабет дрогнул, она отвернулась, старательно не показывая слезы. — Я тебя ненавижу, — донеслось ей вслед, и девушка, обернувшись, засмеялась. — Это почти взаимно.

***

Аэропорт гудел, раздражая своими вскриками и воплями. Люди сновали туда-сюда, бегали, опаздывали и дремали, не замечая других, хмурых и тихих, которые также параллельно бежали по своим делам. И так по кругу. Никто никого не замечал, даже металлодетекторы пищали через раз, пропуская пассажиров в обитель шума и хаоса. Элизабет надела очки поудобнее, скрывая за стеклами мутный взгляд. Ее раздражал сей гул, но успокаивало людское безразличие. Рядом с ней, в зале ожидания, сидел молодой паренек в наушниках, его нога дрыгалась под ритмы Нирваны, но сам он, кажется, мечтал принять дозу. Доусон пару секунд смотрела на него, гадая, когда он сорвется в туалет. Не прошло и двадцати минут, как мальчишка, дрожа всем телом, намеренно спокойно пошел в свой пункт назначения. Его пальцы тряслись, на лбу давно выступила испарина, но юноша не терялся, натягивая кепку какой-то нью-йорской бейсбольной команды. Через пару минут Доусон также неспешно встала, одергивая куртку, и направилась в сторону туалета, снимая попутно очки. Мир сразу стал ярче, четче, а перед ней замаячило совершенно неожиданно знакомое лицо. — Какого черта тебе надо? — злость схлестнулась с удивлением, а затем ее затопила ярость. — В Америку уезжаешь? — Англия мне не рада. Джонатан Адлер улыбнулся, рассматривая ее. Волосы короче, глаза злее. Он чему-то помешал, но чему — не знал. — Зачем тебе этот торчок? — Ты следил за мной? — ее голос глухой, и интонация так похожа на Его. — Да, это что-то меняет? Доусон чуть заметно кивнула, делая шаг назад. Пытаясь обойти знакомого, она ненароком задела рыжеволосую девушку, но та только мило ей улыбнулась. — Элизабет, — Джонатан успел поймать ее, впиваясь тонкими пальцами в запястье, — ты ведь понимаешь, что не справишься одна. Я помогу тебе. Мы поженимся в Америке, уедем куда-нибудь подальше и забудем обо всех. Об Ирэн, Кейт, Моране. Об этом психопате… Гул возрос до новых вершин, но Элизабет казалось, что тишина застывает между ними, как желе, и они навеки здесь: застывшие в своих страхах, убитые временем и переделанные глупыми-глупыми эмоциями, слабостями, желаниями. — Джонатан, — Доусон смотрела на него пустыми глазами, будто все, чем она была, давным-давно умерло. И она тоже умерла. — Я хочу помнить. Прости меня за это, если сможешь. Резкий шум создал в толпе панику, и молодые поджарые охранники окружили двух человек, перекрывая зал. Ужас толпу то наполнял, то оставлял на съедение здравому смыслу. И так было, пока скручивали преступника, что пронес в аэропорт огнестрельное и посмел выстрелить, пока увозили раненого в грудь офицера из Америки. Толпа ужасалась и вздыхала, охала и плевалась, а потом забыла. И только красная лужа, вскоре вытертая уборщиком по имени Барри Мид, еще немного приводила толпу в тихий безразличный шок. В комнате было идеально. Тишина, что висела в воздухе, расслабляла, правда руки начали затекать от долгого пребывания в наручниках. Доусон смотрела на серую стену, на серый потолок, пытаясь хоть как-то размять затекшие запястья, но выходом было только расстегнуть наручники, а этого делать не следовало. Спустя, кажется, гребанную вечность к ней зашли детективы: один высокий и здоровый, словно шкаф, с седыми усами и бакенбардами, другой помладше и поуже, но выглядел он отнюдь не дружелюбно. Его военную выправку мог заметить и ребенок. — Мисс Доусон, не объясните нам мотивы своего поведения? — начал говорить военный, оставшийся стоять, пока его друг уже усаживал свою пятую точку на жесткий стул. — Не у всех преступлений есть свои мотивы, офицер, — лаконично произнесла Элизабет, угадывая, кто из них главный. — Но у вашего он был, — уверенно заявил усатый, на что Элизабет просто улыбнулась. — У вас уже были приводы. Правда, почему-то ваше дело находится в папке «секретно». Кто же вы, мисс Доусон? Киллер? Агент ЦРУ? Доусон звонко рассмеялась. Она еще смеялась, когда начала дергать руками в наручниках, смеялась, когда разыгрывала припадок, а руки стирались в кровь. Офицеры были, мягко говоря, удивлены, но наручники с преступника сняли и даже подали стакан воды. — Спасибо, — девушка внимательно осмотрела тонкие царапины и сочившуюся из них кровь. — Нет-нет, отвечая на ваш вопрос: я не связана с правительством напрямую. Но, наверное, те, кто стоят по ту сторону окна, уже догадались, кто я. А то дальше вести беседу неинтересно… Дверь позади Элизабет со скрипом отворилась, впуская в комнату нотки свежего воздуха, аромат дождя и дорогого парфюма. Перед Доусон предстал человек, олицетворяющий собой политику и всю Великобританию. Но нет, это была не Королева, а все лишь министр, носивший черный зонт при себе. — Мисс Доусон, рад встрече. — Не льстите, мистер Холмс, вам это не идет. Офицеры тихо прикрыли за собой дверь, оставив Доусон и Холмса в абсолютной тишине. Майкрофт аккуратно, и даже с какой-то заботой, оставил зонт в углу, а сам сел напротив девушки, расстегивая одну пуговицу на своем пиджаке. — Чего-нибудь желайте? Еды, телефонного звонка, свободу? — Майкрофт холодно улыбался, его подчеркнутая вежливость производила устрашающе неприятный эффект. — Нет, спасибо, боюсь, не расплачусь. Холмс едва заметно улыбнулся шире, полностью наделяя своим вниманием юную особу, словно это был дар. — Так чего вы желайте, мисс Доусон? Уж явно не убить мистера Пулвера и не попасть за решетку. Тогда наверняка у вас имеется козырь под именем Мориарти. — О да, вы правы, Джонатан жив, а здесь я долго не просижу по понятным причинам, — Элизабет также вежливо улыбнулась, ставя пустой стаканчик на стол. — Видите ли, Джимми выйдет на свободу, я его знаю. И он захочет попрощаться, а этого я делать не хочу. Прощание с таким человеком… чревато последствиями. — Неужто это все, чтобы только спрятаться от Мориарти? — глаза Холмса недобро блеснули. — И от его друзей. Таких как вы и ваш брат. Рано или поздно он бы вычислил меня, но если вы окажите мне услугу… — Обычно происходит обмен любезностями. Майкрофт напрягся, ожидая дальнейшее действие подопечной Джеймса. Девчонка пошла на риск, на безрассудство, и только ради того, чтобы навсегда удалить себя из базы данных. Как-то даже обычно для протеже криминального гения. — Информация, вот что я вам отдам. На моей флешке 80% паучьих сетей. Ликвидируйте их или заправляйте сами, мне все равно. Такой обмен вас устроит? Майкрофт замолчал, причем надолго. Девушка напротив покорно ждала, и когда получила ответ, не смогла сдержать улыбки. — Вы только что предали Мориарти, — констатировал факт Холмс, уже собираясь уходить, — вас одолевают какие-то чувства, мисс Доусон? Девушка усмехнулась в ответ, поворачиваясь спиной к собеседнику. Ее переполняли чувства, они били ключом в ее груди и расплывались выжигающим пламенем по венам. Страх и чувство превосходства, свободы и опустошения гремели в ней и ушли, как только дверь за ее спиной закрылась, а скупая слеза не скатилась по щеке.

***

Ты строишь дом из металла — гудел завораживающий голос в наушниках. Девушка улыбнулась, перебегая дорогу, пока машины стояли на красном. Дождь стучал по огромному черному зонту, ветер пытался унести его, но молодая особа крепко вцепилась в ручку, гордо встречая порывы. Телефон зазвенел прямо на припеве, и мисс Доусон, будучи теперь мисс Ангориан, неохотно взяла трубку. Звонкий голос защебетал приветствия, и поток информации сразу полился на девушку также, как нескончаемый дождь. — Помедленнее, Санчес, я не успеваю. — Что, думать не успеваешь, Изабель? Короче, сегодня Филипп возвращается, говорила же, что познакомлю вас. — Да, я помню, но может… — Нет, не может. Твоя жопа в моем доме сегодня, в восемь, иначе пеняй на себя. Короткие гудки, а после снова завораживающий голос. Элизабет улыбнулась. Быть обычным клерком в обычной компании, жить в обычной квартире и иметь обычных друзей. Вот чего больше всего боялся Он, и так легко приняла Она. Горячий душ пришелся кстати, и после, ровно к 8 вечера, Изабель стояла на пороге дома Эмилии Санчес, новой подруги. Звонок в дверь переливчатый, такой девушка не любила. Ей было тяжело держать в руках торт, сумочку и звонить в этот чертов звонок вот уже в третий раз. А еще был запах. Стойкий мужской парфюм, тяжелый и неприятный. Наконец Эмили открыла. Ее рыжие волосы были заплетены в две толстые косы, короткая розовая юбка открывала длинные стройные ноги. Большие зеленые глаза были почему-то заплаканными, но Санчес робко улыбалась, скрывая страх. — В чем дело? — без приветствия начала Изабель, на что Эмили только шире заулыбалась. — Проходи-проходи, мы просто вспоминали старое, вот и ностальгия, — Санчес вдруг всхлипнула, когда приняла торт из рук девушки. — Ты слишком эмоциональна. — А ты зануда, но я ж молчу, — засмеялась хозяйка дома. Квартирка Эмили была небольшой, но уютной и такой же яркой, как сама хозяйка. Повсюду яркие подушки, даже на полу, непонятные картины в стиле Пикассо, но только сделанные уличными художниками, лампы и свечи, много блесток и красных цветов. Эмилия жила в удивительно творческом мире и тащила оттуда всё, что только могла. Этим она и привлекла англичанку: урвать все самое-самое и остаться такой милой и невинной, что сами ангелы пустят умильную слезу. — Так что на ужин? — Изабель сразу прошла на кухню, на запах жареного мяса. — Чили, ты ведь любишь лаву у себя на языке? — хихикнула Санчес, быстро помешивая бурую массу в кастрюле. — Да, надеюсь, ты туда много перца сделала? — Это тебя убьет, — снова нервно хихикнула Эмилия, а потом резко отпустила деревянную ложку и прошла быстрым шагом мимо Изабель. Поведение рыжеволосого чуда заставило Изабель напрячься. Ведомая интуицией, она взяла большой нож для резки мяса, а другой, поменьше, спрятала за пазухой. Будь готова ко всему, куколка, — прозвучал в голове звонкий голос. Изабель вошла в светлую гостиную, где на красном пуфике сидела Эмилия. Натянуто улыбнувшись, девушка пригласила сесть ее в соседнее кресло. Тонкий аромат мужского парфюма так и висел в воздухе, разбавленный запахом мяса и вина. Что-то явно было не так. Тишина в квартире, тиканье забавных часов в виде совы на стене, два налитых бокала вина на полу и пара капель чего-то красного прямо под креслом Эмилии. На секунду Изабель будто могла видеть, что произошло здесь. А затем тихо скрипнула дверь в спальню Санчес, и обе девушки вздрогнули одновременно. Эмили первой бросилась к выходу, сбивая на своем пути бокалы с вином. Затвор, приглушенный звук, алый цвет прыснул на красную стену и рыжеволосая упала, судорожно хватая ртом воздух и пытаясь ухватиться за рану прямо в горле. Кровь толкалась из нее, вырывалась нескончаемым быстрым ручьем, а девушка продолжала ползти к выходу. Одновременно с угасающей жизнью мисс Санчес, Изабель увернулась в другую сторону, хватая первое, что подвернулось под руку. Бутылка вина полетела в мужчину, стоявшего на пороге спальни. Он попытался прицелиться в англичанку, но промахнулся, и пуля угодила в стену. Девушка быстро сгруппировалась, места в комнате было достаточно, чтобы разбежаться и впечататься в убийцу. Оба полетели на ковер, Изабель почувствовала, как он тащит ее вниз, пытаясь придушить, тем самым выпуская ствол из рук. Молотя руками и ногами по всему, чему придется, девушка чувствовала, как огромные руки смыкаются на горле, выдавливая из нее жизнь. Удар, затем еще, боль казалась адской и Изабель, улыбаясь про себя тому, что противник полностью сосредоточен на ее удушении, вонзила огромный нож прямо в его горло. Горячая кровь попала ей на лицо, окрашивая в страшные кровавые тона. Мужчина начал задыхаться также, как и Эмили пару минут назад, хватаясь за горло одной рукой, одновременно шаря на полу в поисках пистолета другой. Изабель встала первой, киллер еще попытался подняться, но новый удар, на этот раз кулаком в лицо, заставил его распластаться на полу и больше не шевелиться. Тишина опять стала хрустальной. Обводя медленным взглядом спальню Эмили, Изабель обнаружила на полу труп еще одного неизвестного. Прямой выстрел в голову. Видимо, это и был Филипп. «Он здесь». Всего секунда. Секунда на вдох, вытаскивания ножа и броска. Так, как учил Моран. Так, как учил Дример. И так, как хотел Он. Нож врезался во что-то твердое, звякнув в полете. Изабель не удивилась. Она попала в дверной косяк, а ее почти что жертва спокойно ощупала тонкую малюсенькую ранку на щеке. — Неплохо, — заключил Джим, рассматривая на своих же пальцах кровь. — Это очень неплохо, Элизабет, только целиться в голову надо, чтоб уж раз и навсегда. — Тебя не взять кухонным ножом, — парировала Доусон, пытаясь незаметно отступить. Страх застыл между ними. Элизабет чувствовала, как комната будто сужается до одной точки: до темных карих глаз, до линии плеч, до булавки лиса на галстуке, до зачесанных в бок волос, до тонких губ, искривленных презрительной улыбкой. — Ты убьешь меня? — Нет, Элизабет, я не убью тебя, — его голос все тот же, с издевкой. Доусон первая сделала шаг вперед, а затем еще один, и еще. Он оказался вблизи быстрее, чем она бы успела продумать ход, видимо, пару шагов все же принадлежали и ему. Единственное, что она успевает сделать на автомате, почти заученное движение — это пощечина. Звук отрезвил их обоих, Мориарти на секунду удивляется, а затем все та же улыбка и все тот же прожигающий насквозь взгляд. — Идем, — звучит приказ. Его приказ. Он направился к выходу первым, Элизабет послушно шагнула с ним в бездну. Как и всегда, ничего нового. Он говорит, а она делает. Тишина между ними другая, не звенящая. Понимающая и спокойная, и трещит она только на подходе в квартиру Доусон. Трещит от резкого изменения в настроении Мориарти, трещит от того, как он прижимает Доусон к двери, хватая за горло, и впивается в нее, не забывая хорошенько придушить. Элизабет знает, что лучше не сопротивляться, позволить с ее телом сделать все, что только он захочет. Но, к ее удивлению, его хватка быстро ослабевает, а на пороге поцелуй иной. Как в первый раз: подчиняющий, дразнящий, изучающий. Элизабет цепляется за его плечи, также изучая заново губы и руки. Что-то перещелкивает, заставляет сердце стучать, как сумасшедшее, как они сами. Доусон бесконечно долго падает с ним, к нему, в него, а Джим почему-то подхватывает всегда, хоть иногда Элизабет и удавалось коснуться самого дна. И в этот раз также. Взлет-вздох, что ловит Джеймс на ее губах, и выдох-падение, и вот Элизабет чувствует спиной стену и абсолютно не чувствует себя. И так по новой, пока вдруг они оба и правда не падают, Элизабет не улыбается, а Джеймс не подхватывает. Они летят, и мир замирает, пылающий и жестокий, оставляя своих детей одних, во мраке. Все, как они любят. Посреди ночи Элизабет проснулась от того, что кто-то рядом шевелится. Сонно моргая, Доусон с удивлением разглядела рядом с собой спящего Джеймса. Он не ушел, остался сегодня, уснул вместе с ней, разделяя не только кровать, но и безопасность и защиту. Элизабет засыпает через пару секунд после того, как чувствует его руку на своей талии. Утром, вопреки ожиданиям, мисс Доусон проснулась в пустой кровати. Предчувствие не обмануло ее. Закутавшись в простыню, Бет вышла в коридор, где обувался Мориарти, полностью одетый и готовый к выходу. — Что, даже не попрощаешься? — Джим медленно выпрямился, оглядывая ее с ног до головы. — Я оставил письмо на столе. Элизабет кивнула, опуская взгляд в пол. Почему-то ей очень хотелось плакать. Она не знала, просто чувствовала, как горячая волна ползает по ее телу, ищет выход и ждет, когда дверь щелкнет и настанет конец ее истории. Слезы, одна за другой, скатились вниз и разбились об пол. Элизабет ровно дышала, прислушиваясь к такому же тихому дыханию Мориарти. Его шаг. Элизабет закрыла глаза, чтобы не смотреть. Струны в душе оборвались разом, замерли. Но, вопреки ожиданиям Доусон, Джеймс не ушел. Он напугал ее тем, что обнял. Первый раз, по настоящему, с нежностью и своей силой, будто делясь с ней, а не отбирая. Его объятие было самым теплым, и девушка, всхлипнув совсем уж как ребенок, прижалась к нему, пытаясь раствориться. — Сожги письмо, Элизабет, — она почувствовала, как его дыхание трогает ее, как он обнимает ее чуть крепче, но с нежностью, будто боясь растворить в себе. Тихий шепот прямо на ухо, его шепот, тот, что пугал ее по началу, тот, что выжигал в ней дыру, теперь согревал. И когда Джеймс закончил говорить, когда он разжал руки и сделал несколько шагов назад, Элизабет поняла. Это его последнее дело. Он ушел, а она осталась. Одна, с быстро колотящимся сердцем и его тихим шепотом, крутящимся в голове. В его любимой фразой. С их общей фразой. С частью его души. С его вечным обещанием. Моя мечта все та же, в течение темной ночи Каждое мгновение наблюдать за тобой. Элизабет вряд ли вспомнит ту пару дней, что она провела дома. Не вспомнит, как ей звонили и писали с работы, как кто-то стучал в дверь. Как она проверяла почту и держала в руках конверт. Но не открывала. Пока. Но и пламя не коснулось последней записи Мориарти. Отчет ее жизни начался вновь, когда ей принесли газету, что она выписывала из Англии. Заголовок на этот раз кричал «Самоубийство Лже-гения». А следующим заголовком, только меньшим по шрифту, но чернее, Доусон прочитала имя еще одного покойника. Она ждала этого. Газета и письмо горели вместе, в одном ведре, пока Элизабет собирала чемоданы. Без слез, без эмоций. Джеймс Мориарти мертв. Они победили злодея, сказка кончилась со счастливым концом. И теперь только злой колдунье оставалось гореть. В собственном Аду, на личной плахе. Элизабет Доусон замерла на пороге, заглядывая в мусорное ведро, где дотлевала газета. На горящей бумаге еще можно было различить буквы, но вот письмо превратилось в пепел. Она и так знала, что там написано. Чувствовала, как и любая женщина. Аккуратным почерком Джеймс Мориарти вывел всего одно слово. Прощай.

***

Небо над Лондоном налилось серой тяжестью и будто опустилось. Густым воздухом трудно было дышать, и колкий ветер бил по лицу Джона Ватсона, пришедшего на могилу своего героя. Он встал там же, ровно два метра перед черным мрамором. Белые буквы еще были идеально белыми, четкими, и имя будто горело в воздухе. Его имя. Джон моргнул, сбрасывая наваждение. Да и к чему оно? Месяц как Шерлок Холмс погиб, месяц как что-то в Джоне Ватсоне умерло безвозвратно. Ровно два метра. Джон не приносит цветы, за него это делает миссис Хадсон. Да и Шерлоку не нравились ирисы. Зато Джон приносит себя, долго молчит, разглядывая буквы, а в конце, как традиция, как молитва, звучат слова. Те же, что и в первый день. Будь, пожалуйста, живым, Шерлок. Джон еще ждет, что сейчас появится фигура в пальто и втянет его в очередное опасное расследование. Но вместо силуэта — ветер, колющий глаза. Или это слезы? Ватсон тяжело выдыхает, его детская просьба, адресованная покойнику, кажется уже смешной. Но всё же, в глубине души, доктор надеется. — Потеряли своего героя? Голос застает Джона врасплох и тот вздрагивает. Оборачивается, удивленно взирая на женщину позади него. — Вы тоже? — задает вопрос доктор, когда незнакомка подходит ближе к могиле. — Все мы кого-то потеряли, — раздается тихий ответ, и женщина оставляет на могиле Шерлока Холмса букет полевых цветов. — Но жизнь идет дальше. — Вы правы, — отстранено соглашается Джон. Он косится на незнакомку, пытаясь проанализировать ее, но кроме того, что девушка с дороги, Джон ничего не видит. Он не Шерлок, но она приятная и не отталкивающая, и почему-то разделяет его горе. — Муж? — задает вопрос доктор, но тут же получает отрицательный ответ. — Брат. — Примите мои соболезнования, — от чистого сердца произносит Ватсон, делая шаг назад. — И вы мои, — она ему быстро улыбается, впервые показывая глаза. Очень милая. Джон усмехается, когда она разворачивается и идет к выходу. Доктор еще немного стоит на месте, разглядывая яркие желтые цветы. Наверно, Шерлоку бы они пришлись по нраву. Уже на выходе из кладбища, Джон видит на парковке свою новую знакомую. Она махает ему рукой и Джон как-то судорожно улыбается, медленно подходя к ее автомобилю. — Вас подвезти? — первой задает вопрос девушка, и Джон согласно кивает. — Было бы неплохо. — Садитесь, — она снова улыбается, и чувство неловкости в докторе немного рассеивается. — Не хотите выпить кофе? Ватсон усмехается. Его спутница, судя по всему, времени терять не любит. Шерлоку пришлась бы по душе. — Я знаю одну кафешку в центре. Там вкусные булочки, — сообщает Джон, и машина тут же трогается с места. — Отлично, значит, туда и держим путь. — Я Джон Ватсон, — представляется доктор, получая в ответ улыбку. — Изабель Ангориан, к вашим услугам. Автомобиль трогается с места, и небо над Лондоном подсвечивается золотистыми лучами солнца.