Мастер на каникулах

Всё превратилось в какое-то чертовски приятное совместное проживание. Правда, с большими заморочками, но это было даже не столь заметно. Потому что я сама по своей воле хотела убирать опилки и наблюдать за его работой. И сама хотела готовить ему, и ухаживать. И чувствовала от этого его какую-то шикарность в том смысле, что как мужчине, молча покровительствовать ему удавалось по-моему даже слишком хорошо. Я могла заниматься какой-нибудь ерундой по дому, а он мог просто спокойно сидеть и стругать – но создавалось ощущение, что если на нас будет падать потерявший управление вертолёт, он может создать щит такой, что мне на такую здоровенную махину и отвлекаться не придётся. Я в безопасности рядом с ним, ну, почти. Потому что иногда он сам представлял собой опасность. Ну, такую, домашнюю, о которой я хоть и имею представление, всё равно не удеру. Да и не хочу. По вечерам он всегда узнавал что-то новое о моём мире, живо интересовался программой обучения в художественных колледжах, и в особенности теориями разных людей об искусстве. Пришёл к выводу, что так как близких великих людей в мире уже не осталось, трудно точно говорить на счёт того, что на самом деле важно: всеобщее признание и выставки в музеях или же долгосрочная сердечная память отдельных людей. Но мне верил, и говорил, что сам испытывает некое правильное чувство на этот счёт – нравились мысли о том, что я буду хранить. Чувство, когда ты передал что-то сотням совершенно незнакомых тебе людей так, как хотел передать, заставил испытывать эмоции – и это тоже было. Стоило Сасори только раз навестить один из колледжей, где как раз на последнем курсе училась моя старая подруга – с которой я редко общалась, но всё же – и там, на её парах вылепить подобие человеческой марионетки. И всё: присутствующие при создании студенты после этого бросали на него такие взгляды, как будто он на их глазах перемахнул широченный овраг, который лошадь-то не перемахнёт. Сасори сказал, что знает это ощущение, и радости от возможных подобных взглядов, если его работы станут знаменитыми, не испытывал. После этого дома он выстругал на моих глазах фигуру человека и заявил, что моё личное отношение куда дороже. Фигурка не увидит других людей, зато после этого она увидела нас двоих в не совсем приличных позах. Я чуть не порезалась об его инструменты, потому что целоваться мы начали прямо не отойдя от рабочего места. Волнение он уловил, и потому, многообещающе усмехнувшись, захватил с собой один. Позже им отрезав несколько пуговиц и изрядно меня напугав – точнее, взволновав, поскольку вместе с тем, как он держал остро заточенный предмет, его почти пустой взгляд полуприкрытых глаз выглядел ещё внушительнее.

***

Не боялась, даже приблизительно знала. И как-то раз проснулась – на полу перед диваном лежал непонятной породы деревянный цветок, который от нажатия незаметного рычажка на стебле распускался. Боже… Нашёл, что мне оставить. Щёки мокрые, но я спокойна как удав, я знала, что это произойдёт, и не жалела ни о чём. Я любила человека в нём и была счастлива оттого, что знаю его. Блин. Распускающийся, тонкий деревянный цветок. Дурак. Это же явный намёк на то, что мы были любовниками, я что буду детям говорить?! Это для меня сделал один парень, который был до вашего папочки?! Боже, дети есть дети, для них не будет никого круче их отца – а тут какой-то хрен, когда-то давно подарил маме охренительный цветок. И ничего о нём не известно. Вот блин. Цветок! Есть у него вообще воображение?! Я чувствовала, что если бы Сасори был сейчас рядом, и я бы начала возмущаться на эту тему, он бы засмеялся. Это как между лучшими друзьями – произнесённое с искренним смехом «я тебя ненавижу» означает то же, что и «я тебя люблю», но только в сотни раз больше. Блин, а я его в этот момент ненавидела так, что хотелось обнять – и попереломать все рёбра… Нет, он гений. Распускаю цветок и не могу насмотреться на узоры на лепестках. Но такой дура-а-ак…