Ты, я и они

Ты не содомит как таковой, однако я ночь за ночью доказываю тебе обратное, а днем перед этим смотрю, как твои губы любовно касаются щеки жены и нежно – виска сына. При этом мне откровенно наплевать, что эти люди подумают, узнай они эту грязную и пошлую тайну отца их семейства. И мою тоже… Нашу общую. Я всегда тебя любил, и мне все равно на моральные условности – даже когда все трое стоят передо мной идеальной ячейкой общества. Ты лучший, уважаемый офицер полиции, воплощаешь собой тот образ блюстителя спокойствия граждан, который уже давно потеряли твои коллеги. Супруга берет тебя под руку, прислоняется к твоему плечу; она без всяких сомнений красива: в баре, когда ты не сидишь с нами, бессемейные солдаты выражают зависть. Твоему пацану всего три, он устраивается у тебя на руках, улыбается мне, лепеча про то, какой «дядя Жан хороший», и прижимая к груди подаренную мной игрушку. Благодарностью в виде признательной улыбки вторит ему и его мать, но уголки моих губ растягиваются натянуто, да и теплоты во взгляд уже по принуждению не добавишь, однако твоя семья не замечает подобных настораживающих пустяков, а ты – да. Сообщаю, что завтра у меня экспедиция: мелкий еще не соображает, а вот ты становишься хмурым в мгновение ока; на твою жену я внимания не обращаю, хотя и знаю, что эмоции на ее лице аналогичны. Но мне нравится упиваться твоими – беспокоишься; знаю, что до столицы не доносится звон колокола, однако тебе будет казаться, что ты слышишь его отдаленные удары. Разумеется, хочешь, чтобы я ушел из разведки. Думаешь, я не помню, как ты орал на меня в моей квартире после одной из вылазок? Ах да, тогда же меня угораздило зацепиться ногой за трос, как жалкому кадету-недоучке, и едва вылететь из зоны укуса гигантских зубов, и, как выяснилось в тот же день, ты прищучил нескольких из моих новобранцев, заставляя их доносить тебе нюансы каждой моей минуты за стенами. Да, помню все, эти дни никогда не выйдут из нашей памяти. В тот день бедро болело, нога ныла, а ты внезапно пошел наперекор своим принципам – предлагал по знакомству элитное место в штабе королевской гвардии, мол, сам похлопочешь, да и меня уже заметили высокие чины… Иными словами, заставлял бросить все и предать своих товарищей по оружию. Однако я – четырнадцатый командор и никогда не смогу так поступить, мы оба это понимали, но ты молчать не собирался, а я не хотел тебя останавливать. В тот момент я думал о том, что никогда не видел тебя в таком гневе, о том, как ты меня возбуждаешь в этом необычном для себя амплуа. Зачем ты понес тогда ту ахинею, что мне надо завести семью и остепениться, о дружбе наших детей, о домах по соседству… Вот тогда уже мне все надоело. Хорошо и отчетливо помню, как я встал со своего места и подошел к тебе; ты удивился моему твердому взгляду и глубине непонятного тебе чувства, делающего мои глаза еще более темными. Закончилось тем, что через несколько секунд ты лежал грудью на дубовой поверхности моего письменного стола, елозя по бумагам и сминая их, а меня больше волновало тело под ладонями, чем порча официальных документов даже с королевскими подписями. Я заломил твои руки у тебя же за спиной, не знаю, чего хотел ты, а я был твердо настроен получить желаемое; зеркало во весь рост висело сбоку, в нем отражались и твоя поза, и спущенные штаны, и горящие стыдом щеки – алый румянец затмевал даже веснушки. Ругался, дергался, даже тщетно пытался лягнуть меня в пах, но тренировки у разведчиков в условиях боя покруче, чем у штабных крыс, так что мое преимущество было неоспоримо. Глядел на тебя, не отраженного, а настоящего, выше задирал рубашку, радуясь, что ты в тот день был облачен в штатское, не подразумевающее дикого переплетения ремней. Я был без преувеличения очарован видом твоих смуглых поджарых ягодиц с россыпью крохотных темных отметин веснушек. Ты замер, едва моя рука провела по теплой коже, засопел, испугался, принимая реальность, наверняка думал, что ты один из многих, и с подстегиваемой адреналином фантазией решил, что я снимаю свое напряжение с помощью несчастных подчиненных. Но нет, ты первый, чье бесстыдство видели стены моей скромной обители. Мужественно молчал, стиснув зубы – это я прекрасно помню тоже, хотя я все же мог одним-единственным движение руки заставить твои губы распахнуться в крике или ругательстве, что с удовольствием и делал. Снова перевел я взгляд на гладкую поверхность зеркала: хороший мой, хватит бояться и стесняться, не терзайся стыдом, это ни к чему. Зарылся я тогда пальцами в мягкие темные волосы, не выдержал – потянул на себя; ты прогнулся и болезненно застонал – этот звук окончательно лишил меня остатков разума. – Прекрати, пока не поздно, одумайся… – Твой лихорадочный шепот просил меня остановиться, но было поздно. Я взял тебя, грубо и совершенно неумело, действуя по воле инстинктов и лихорадочной похоти, совершенно забывая, что ты не женщина и все должно происходить несколько иначе. К своему позору, надолго меня не хватило, и я излился в твое тело очень скоро, и только тогда пелена желания спала с моего сознания и картина всего случившегося очевидно предстала перед глазами. Как галантный джентльмен помог тебе подняться, а ты ударил меня, напомнив, что ты не барышня – не пощечиной, а кулаком в челюсть, сильно, точно, что у меня аж потемнело в глазах и я увидел звезды. Правда, признаться откровенно, не такие яркие, как те, что вспыхнули под веками в момент недавнего оргазма. И ушел кривой походкой, так и не сказав ни слова. А потом, мне казалось, что я слечу с катушек: я беспокоился, ведь мы не виделись неделю, позже мне удосужилось встретиться на базаре с твоей женой – она тепло меня поприветствовала и попросила малого «помахать дяде Жану ручкой». Ты не сказал ей о случившемся – оно и неудивительно, даже не предостерег держаться от меня подальше, а я на правах друга семьи вызвался помочь ей донести до дома корзины с овощами. – Что же твой муженек помогать не хочет? – поинтересовался я между делом. – Вы же вроде всегда вместе ходили за продуктами на неделю. – Работает, – пожала она плечами, – торчит допоздна на работе, а в свободное от службы время – в кабинете, даже спать редко приходит. – Эй, хорошая жена всегда найдет способ заволочь мужа в кровать, – подмигнул я ей, хотя для меня было истиной, что Марко избегал близости с ней. – И хороший муж никогда не променяет общество любимой жены на кипу макулатуры. Твоя жена краснела, усмехалась, переводя все в своеобразную шутку, и мне становилось ясно, что мои догадки верны. – На окраинах королевства вспыхивают антиправительственные настроения, так пишут газеты, наверное, это его беспокоит, – предположила она, гладя лепечущего на руках ребенка, которого не волновала вся эта ахинея взрослого мира, а больше привлекали скачущие по мостовой воробьи. – Вполне вероятно. Ты же знаешь, как же наш, – о да, уже наш, – Марко ответственно подходит к своим обязанностям, он еще в кадетские годы мечтал защищать короля. Говорили мы еще много, пока шли до вашего дома, а я все пытался вытянуть из нее подробности. Она открыла входную дверь, так как мои руки были заняты, и я поставил корзины на пол. – Останься на чай, я как раз разогрею испеченный утром пирог с мясом, Лука будет счастлив – мальчик очень тебя любит, как родного дядю, да и с Марко вы не виделись давно. Хорошая, милая и добрая женщина, скромная, хозяйственная. Не будь она твоей супругой, я бы проникся к ней теплыми чувствами. Хотя в чем ее вина? Она была так счастлива на своей свадьбе, прямо противоположно мне; я знал, что она любила меня как названного родственника, беспокоилась во время экспедиций, даже спрашивала меня, какое имя, на мой взгляд, подойдет новорожденному веснушчатому малышу. А я стоял, как дурак, посреди палаты в лазарете и разглядывал это крошечное существо на руках женщины, чей безымянный палец был окольцован подарком любимого мной мужчины. Ты был там тоже: не менее потрясенный пополнением в семействе и счастливый, а для меня это означало, что ребенок оборвал последний шанс связи между нами, моя фигура была лишней, и я стал понимать это первым. Так что никто не виноват кроме меня, дурака, что умудрился втрескаться в своего лучшего друга. Я согласился, и она искренне обрадовалась; голод меня не мучил, хотя запах из кухни тянулся соблазнительный; потрепав мальчонку по голове, я спросил, где же глава семейства – это все, что меня интересовало. – Наверху, – снова пожала плечами она, – зайди к нему, поговорите, пока я хлопочу тут. Меня не надо было просить дважды, я за этим сюда и шел, предложив свою помощь. Стучаться я не собирался, а распахнул дверь широко, отчего ковыряющийся в записях ты даже вздрогнул, подняв на меня потрясенный взгляд. Да, меня не ждал никак. Глаза распахнулись еще больше, когда я вместо приветствий закрыл за собой дверь и подпер ручку стулом. Дома ты орать бы не стал, разумеется, снова брыкался, шипел, оскорблял меня, хотя все закончилось ожидаемо. Не догадывался, что ковер у тебя такой мягкий, хотя с виду напоминал обычный, что кладут под входной дверью. Помню как сейчас: на тебе были легкие летние брюки, рубашка и жилет; первое я содрал с ног, второе и третье задрал до плеч, а ты кусал костяшки, пока я выплескивал свое желание и злость за эти идиотские ребяческие прятки, за любовь к этой женщине и за то, что мы просто друзья. Хотя последнее уже ставилось уже под огромное сомнение. В тот раз все было аккуратнее и дольше, я даже был приятно удивлен, увидев, что твоя мягкая плоть начала откликаться на посылаемые из глубины тела импульсы удовольствия и стала подниматься из темных кучерявых завитушек волос. Болезненный хрип, что срывался с твоих губ в наш первый раз, сменился тяжелым дыханием, готовым вот-вот превратиться в тихий протяжный стон, и я очень старался, чтобы так и произошло. Никогда не забуду, как ты в ужасе прикусил до крови губу, когда голос твоей женушки, зовущий нас к обеду, послышался по ту сторону двери; кажется, у нее был на руках Лука, потому что между ее словами я смог разобрать речь малыша. Наверное, ты думал, какой же я низменный подонок и просто ублюдок, когда я прижал твои колени к плечам, складывая тебя почти пополам, стал входить в твое растянутое и покорное тело на всю свою немалую длину. – Еще немного, София! Мы уже заканчиваем! – Смотрел на меня испепеляюще, схватил за плечи, пытался отпихнуть от двусмысленности фразы, но пальцы сжались от удачно направленного толчка, и твое сопротивление рухнуло в тот раз снова. Однако ударить во второй раз ты меня не спешил, а я был обессилен настолько, что упал прямо на твою грудь, жадно вдыхая присущий лишь тебе запах. – Ты мудак, Кирштайн. – Таково было твое заключение, сказанное усталым голосом. – Угу, это не лечится, так что воспитательные меры уже не помогут. – Шутка, но мне было жутко – я ведь шел сюда не за этим, а получилось, что все усугубилось еще сильнее. – Как в дешевом женском романе. – Ты закрыл лицо ладонью. – Я же просил одуматься и остановиться, пока не поздно. – Я же мудак, просить меня бесполезно, – лениво ворчал я тебе в ключицы. – Ты мне еще с выпуска нравился. – Охренеть теперь, – съязвил ты. – Тебе хренеть, а мне каково? То ты за Кристой ползал, то потом нас судьба по разным инстанциям разделила, потом ты вообще вручил мне приглашение на свою свадьбу, затем рождение сына. – Они – моя семья, – с нажимом напомнил мне ты, – я их бросать не собираюсь. Я, в отличие от тебя, синдромом мудака не страдаю. Я поднялся на руках, нависая над тобой и разглядывая нахмуренное лицо. – Не бросай, просто про друга не забывай, ладно? Тогда мы поцеловались впервые; ты не привык к настойчивости мужских губ и все время пытался увильнуть от них, потому что я утром не брился и грубые волоски царапали непривыкшую к этому кожу. Я крепко держал твой подбородок, всячески лишая тебя любой инициативы и притока кислорода к легким, а ты наконец стал мне отвечать, мягко переплетая наши языки. Из-под щели двери потянулся приятный запах выпечки, а я, все еще находясь в тугом жаре твоего тела, почувствовал, что наполняюсь желанием вновь. Однако ты оттолкнул меня, едва почувствовав это, вытер рот, стал одеваться; я же, сидя на полу со спущенными штанами, рассеяно наблюдал за твоими действиями. – София ждет, она старалась, нехорошо получается, – сказал ты. – Да, заставлять женщину ждать – плохо, а вот изменять ей с лучшим другом всего этажом выше прямо над ее головой – уже не так коварно. Ты поджал губы и молчал, возясь с ремнем; я же поднялся с пола и аналогично привел себя в порядок, открыл окно, впуская летний воздух, чтобы он унес дух порока из этой комнаты. – Потом поговорим, никак не в этих стенах, – бросил ты, и мое сердце пустилось вскачь от этих слов – ведь у меня появлялся шанс. К слову говоря, жена у тебя глупая, как была, так и осталась. Я бы уже давно понял, что мой спутник жизни не просто сидел и обсуждал политику несколько минут назад, а она раскладывала еду и весело щебетала о том, что мне удалось вытащить Марко из хватки работы, за что она мне была премного благодарна. Да, поэтому она положила мне самый большой кусок с розочкой из теста сверху, до сих пор помню его необычайный вкус. Прости, Марко, но я кроме яичницы и бутербродов с тушенкой ничем тебя порадовать не могу, так что в этом плане я ей проигрываю с крахом. Конечно, мы поговорили позже, как ты и хотел. Нет, ты-то как раз и был настроен на диалог… но какого хрена приперся тогда в одиннадцатом часу ко мне, на ночь глядя? Наверное, все же не просто поговорить. Хотя какая разница, ведь именно с того вечера ты, примерный семьянин и надежда полиции, Марко Ботт, окончательно обзавелся любовником в лице лучшего друга детства... С тех пор прошел год, а мы продолжаем уединяться вдали от всяческих глаз, как только предоставляется возможность, будто движимые гормонами и переизбытком спермы подростки. Да, завтра Легион пойдет за стены, значит, ночь будет жаркой, мы понимаем это оба, глядя друг на друга; твоя жена качает начинающего впадать в дрему ребенка и говорит о своем восхищении моей мужественностью. – Не возражаешь, я заберу твоего мужа на вечер, ладно? Хотелось бы обсудить кое-что напоследок… а то как знать… – Даже не спрашивай, Жан. Мы действительно боимся, что я не вернусь, хотя в свое время даже капрал Ривай признал мое умение пользоваться УПМ, что с годами только возросло – теперь лучшим был признан я. Но ведь судьба непредсказуема, и настал день, когда тот же Ривай не прошел в город через ворота из вольных земель. А мне хочется жить, наслаждаться мгновениями нашей близости, пусть она и низка и противоестественна, хочется увидеть, каким вырастет Лука, ведь мальчик наверняка будет похож на тебя и пойдет в армию. Не хочу сентиментальности, не хочу бояться, хочу просто прижать тебя к стене и жадно поцеловать, почувствовать твою ответную реакцию. Поднимаю тебя на руках, обвиваешь ногами мои бедра, жмешься, алчно жаждая плотного контакта нашей обнаженной кожи; целую глубоко и требовательно, проникая в такое родное и любимое тело. – Потом не забудь чмокнуть женушку и прочитать сынуле на ночь сказочку, пока я буду резать шеи тем уродам, – шепчу, не сбавляя силы толчков. – Я рассказываю ему о Легионе… и о тебе… хотя многие вещи в силу возраста еще непонятны, ему нравится. – Вот твое дыхание сбивается на каждом слове. – Думаю, его папочке не меньше. – Игриво кусаю ухо, стараюсь не оставлять по договоренности следов, чтобы не подставлять тебя перед женой, а твои руки царапают мою спину – нечестно играешь. Она не догадывается, чем мы занимаемся, безоговорочно доверяя нашим встречам – оно и к лучшему. Когда Легион разведки стоит на широкой улице и я громко приказываю поднять ворота, мои глаза скользят по толпе зевак: тут и простые жители, и родственники разведчиков, дети, восхищенно разглядывающие своих кумиров. Удивляюсь, видя тебя – все же не выдержал и приехал сюда, так неожиданно, стоишь отдаленно, словно просто выполняя свой профессиональный долг и следя за порядком… Машешь мне рукой, смущенно улыбаешься, как пятнадцать лет назад, когда впервые мы встретились в казармах… – Командор… – Не замечаю, как ворота открываются; мой адъютант сам удивлен моей растерянности. Отдаю приказ двигаться вперед, в открытый лишь для людей в зеленых плащах мир; топот коней звучит неутихающим громом, мы разрываем наш зрительный контакт, хотя я знаю, что ты не можешь отвести от меня взор до последнего. Не волнуйся за меня, Марко, я постараюсь вернуться и в этот раз.