Ты, я и они

Rammstein – Donaukinder Наверно, сегодня я немного прогадал – солнце слишком яркое и активное, к титанам оттого последнее прилагательное подходит прекрасно. Или же просто-напросто я слишком долго залечивал свои болячки, что забыл, на что способны эти твари, ибо почти все мои мысли были заняты одним офицером полиции. Тобой, Марко. Наверно, я плохой командор, однако я все же человек – я не Смит, да будет земля ему пухом, чтобы менять даже в мыслях любимого человека на титанов. Это мне, к слову сказать, рассказал ты сам после нескольких лет службы в полиции – когда старик Доук выпил лишнего после рождения первого внука, он спьяну сболтнул, что «дурак Смит» променял в свое время его жену на титанов, разрешив любовный треугольник в пользу Нила. Меня, признаться, это повеселило, а вот ты выглядел задумчиво, а потом заявил, что узнай ты это перед распределением, то, возможно, задумался бы о зеленом плаще с крыльями свободы на нем, ибо воспринимал в то время Ирвина по-иному. Нет, Марко, мне спокойней думать о том, что ты сидишь сейчас в безопасной Сине, чем увиливаешь где-то в этой каше от полудурошного титана. Все же я ужасный командор, но ты беспокоишь меня куда больше, чем они – эти молоденькие ребята, совсем недавно вступившие в Разведывательный Корпус, и с этим ничто уже не поделаешь. Сиди у себя… со своей женой, воркуй с ней, спи в одной постели. Мое тело поглощается волной ярости и ревности, они ускоряют мое тело эффективнее, чем рывок механизма привода, чувствую на губах горячую кровь – не то титанью, хлещущую из распоротой шеи, не то из прокушенной собственной губы. Виновата и эта женщина, змеей проползшая в твою жизнь, пока я отвлекался, подобно Смиту, на монстров за стенами. Виноваты и сами титаны, что исковеркали мою жизнь наизнанку и не дают мне взять тебя в охапку, увести, как пленную девицу, далеко-далеко к мифическому морю. Вхожу в раж, неистовство управляет мной, гася последнюю связь с разумом. Не хочу и не могу думать связно, в последний момент угасающей мысли понимая, что получаю какое-то садистское удовольствие от убийств, как Эрен в свое время. Отряд должен избегать титанов, я же словно нарочно хочу наткнуться на них, однако все же стоит взять себя в руки, ведь на моей ответственности не только собственная жизнь. Но годы меня нисколько не исправили – ты всегда сетуешь на это, призывая меня сдерживать порывы и быть более осторожным, грозя тем, что меня когда-нибудь это погубит. А я не хочу исправляться – мне, может, приятно думать, что ты волнуешься и беспокоишься обо мне больше, чем обычно, просто сходишь с ума, думая больше как о безалаберном сорвиголове, который с первой секунды пребывания за стенами нисколько не думает о сохранности собственной жизни, чем о вдумчивом и осторожном стратеге, как Армин. Хотя, что это я? Знаю же, что не без того боишься, видел же, таким взглядом ты провожаешь меня в очередную экспедицию. От него мне до сих пор тепло, я понимаю, что меня ждут, ради чего я должен быть осторожным… Я плохой командор. Я не живу идеей благодаря тебе, мне все равно на все человечество, я не защищаю его – я берегу тебя. Не позволяю себе думать о том, какой могла бы быть наша жизнь, не будь этих стен – так же непозволительно, как и о том, что будет, если мы найдем море или победим титанов. Солдатам нужна мотивация и вера, без нее дух борьбы увязнет в болотах отчаяния и безысходности, они должны следовать за мечтой, ведущей их за бескрайние поля, через густые лесные дебри к свободной жизни. Наивность и молодость – прекрасная почва для взращивания сказок из семян обещаний, посаженных в них на собраниях, идеальная цель, на алтарь которой каждый положит свою жизнь, не задумываясь. Они думают, верят, фантазируют, грезят и мечтают о несбыточном. Но я – офицер, который прожил достаточно, чтобы понять: сказки остаются сказками, теми самыми, что годы назад опустили на мои плечи темно-зеленый плащ с фальшивыми крыльями. Я не позволяю себе думать, потому что во мне просыпается ярость, злость на весь гребаный мир, убийство за убийством я получаю призрачное удовлетворение, мимолетное, гаснущее всего за секунды – отпускаю себя, давая волю внутреннему зверю. И он выходит из-под контроля. Когда горячая кровь брызжет в лицо, щиплет глаза, едкой субстанцией пробираясь сквозь крепко сжатые ресницы, понимаю отчетливо, что трос опутался вокруг ноги, для маневра нет пространства и времени – мне нужно просто уклониться от смерти. Бедро, перенесшее пусть и давно травму, откликается колючей болью, я не знаю, что с ним, но хорошего быть ничего не может. Солдаты, как верные псы, слаженной стаей кидаются ко мне, я же теряю ориентацию в пространстве и свет перед глазами – это может стоить жизни не только мне, а каждому из них, но я все еще жив, хотя почти теряю сознание от удара о землю. Лежу неподвижно, только слышу возгласы, крики, как дрожит земля от топота титанов и лошадей вокруг меня жуткой какофонией. Но мое сердце все еще отчаянно бьется, каждый удар словно последний, а мысли связны и лишь о тебе – я обещал вернуться каждый раз, а я так не хочу врать, только не тебе, не хочу разочаровывать, стать причиной твоего горя. Ведь знаю – ты меня ждешь, прислушиваться к колоколу, и я вернусь уже скоро – когда командор ранен, вылазку сворачивают, солдаты знают регламент и без меня, адъютант отдает приказы громогласно, я горд за этого вчерашнего кадета с тогда еще неуверенным голосом. Но сегодня мы продвинулись еще дальше и можем нанести на пустые места карты новые места – это я понимаю, когда прихожу в себя. Я тебе расскажу все о них и покажу ее тебе, Марко, когда вернусь. А потом я уложу тебя на эту самую карту, и она сомнется под нами, пока ты будешь сбивчиво шептать мое имя и тянуться ко мне губами. Может, мы ее опять порвем, но ради тебя я буду изрывать вдоль и поперек этот проклятый внешний мир и рисовать эти карты тысячами, потому что то, как вспыхивают интересом и восторгом твои глаза от моих рассказов, как ты смотришь на эти чертежи, а затем на меня… за все это я готов ставить на кон свою жизнь снова и снова. Смерть не стоит ничего в сравнении с тем, что когда-нибудь я получу возможность вывезти тебя за эти чертовы стены и показать воочию все, о чем говорил, не боясь за твою жизнь. Это предвкушение глушит боль в теле, пока жесткая деревянная поверхность повозки для раненых трет спину, усиливая тянущие ощущения в бедре. Я прикусываю губу, зная, что уже этой ночью ты, надвинув на лицо капюшон плаща и избегая света масляных уличных фонарей, окажешься у меня. Пусть все они смотрят на меня с восхищением, пусть считают стойким и непоколебимым, ты, моя слабость, дающая мне всю эту силу, будешь всегда при мне и в сердце, и в мыслях. Я сажусь в седло на подходе к корпусу, за несколько километров от ворот, потому что командоры разведки не возвращаются в повозках, мы должны восседать показательно, видно, неся на себе и гордость с любовью, и позор с презрением. А еще ты должен меня видеть, Марко. Смотри на меня впереди всех, пусть даже в этот момент я сминаю поводья от боли, но я буду чувствовать твой взгляд, восхищенный, полный облегчения, и это моя величайшая награда. Я выпрямлю спину, уберу волосы в бурых пятнах с лица, стисну зубы и верну тебе его, и только мы оба, среди сотен прочих, будем чувствовать его смысл. Но в этот раз я тебя не вижу. Мне все равно на восторженные возгласы толпы, на детей, галдящих и скачущих перед лошадьми, мне так важно зацепиться взором за каждую нашивку единорога, оглядеть ее носителя, но все безуспешно. Вылазка получилась короче на день. Звон колокола плохо слышен в столице, а путь не близок. У тебя много дел в штабе, потому что год выдался неурожайный и у полиции больше работы в бедных районах, где то и дело вспыхивают пока еще мелкие бунты. У меня много возможных причин в голове, почему ты не здесь, и затаившаяся обида. Мне не нужен лазарет, но я поддаюсь на уговоры лекаря, что мне необходимо хотя бы обследование. Нет, я не хочу и верю – у меня достаточно навыков, чтобы позаботиться о себе самостоятельно, во всяком случае, пока боль не станет навязчивой. Однако если тебе доложат, что я в лазарете… я так хочу увидеть тебя, отчитывающего меня, полного беспокойства, такого живого с этими искренними эмоциями, пожурить тебя за то, что я, солдат, вернувшийся с нескончаемой войны, был один. За белоснежной ширмой никто не увидит, как я дерну тебя на себя и все же получу свою награду. И ты появляешься передо мной именно такой, о каком я грезил, почти сразу, как заканчивается обследование. Приказываешь лекарям выйти, хотя не у себя в департаменте и не при исполнении, но я смотрю на тебя, такого статного и подтянутого, и чувствую, как невольно улыбаюсь от того, что мой план удался и ты примчался так быстро. Внутри все натягивает и звенит от предвкушения от того, что моя жертва сама подходит ближе, такая же распаленная эмоциями; ты отлично считываешь мой настрой, оттого сердишься еще горячее. Мне не сложно схватить тебя за рукав и дернуть на себя. Сжимаю твое тело, мну идеально сидящую, выглаженную форму, алчно вдыхаю твой запах и ненасытно целую до тех пор, пока ты смиренно не замолкаешь и не начинаешь целовать меня в ответ с той же ненасытностью. – Не здесь, не сейчас… – шепчешь ты, вскоре отстраняясь с очевидной неохотой. Прекрасно это осознаю, поэтому размыкаю руки, даю тебе сесть и поправить обмундирование – недовольно цокаешь языком, когда видишь пару пуговиц на полу. – Ты не такой уж… раненый, как мне сказали. – Кидаешь на меня укоризненный взгляд – конечно, все понимаешь, но мне не важно, свой задаток я получил. – Тебя не было на встрече Легиона. Опять нагрузили работой, будь она неладна? – Откидываюсь на подушки и скольжу по тебе взглядом. – Может, я соскучился. Смотришь на меня уже без укора, от тепла в твоих глазах греюсь я сам; становится еще приятнее, когда чувствую твои пальцы на своей щеке. – Работы всегда много, особенно по осени. Но сегодня у меня выходной, предоставили в кои-то веки. – Так что, в вашем раю теперь не слышно колокола? – Я все слышал. – Снова улыбаешься, не сводя с меня своих глаз. – Но София неважно себя чувствует в последние дни, я не смог ее оставить одну, особенно с Лукой. Она думала, что беременна, но оказалось – просто недомогание. Ничего серьезного, сейчас она… Я больше ничего не слышу, сплошной звон на монотонной ноте в ушах. – Что ты сказал?.. – Внутри все обрывается, леденеет, скручивается до одного, пульсирующего страшным черным чувством, мое дыхание сбивается, ускоряется. Ты смотришь на меня настороженно, озабоченность делает твое лицо хмурым, как небо за окном. – Беременна? Ты… Вы что?.. – У меня не получается выговорить эти слова, если они и вырвутся у меня, то вместе с тем, от чего эти стены содрогнутся, как и наша жизнь. Ты был близок с ней, пока я засыпал на промозглой земле, тихо молясь, чтобы я и мои товарищи смогли так же лечь спать и завтра? – Вали к чертовой матери с глаз долой, Ботт… – Жан, ты… – Тянешься к моему лицу, но я уворачиваюсь – сейчас мне неприятны твои касания, они ничего не стоят, если ты одариваешь ими с легкостью. – Заткнись! Я сказал тебе валить! Оглох? У тебя жена, что ты вообще ко мне лезешь? – Да дай мне договорить! Все не так! – Твой окрик такой же громкий, как и мой, но такой отчаянный и словно умоляющий, что мне становится совсем невозможно. – Что, хочешь опять нассать мне в уши про то, что все же хочешь большую семью? Потому что все твои братья и сестры умерли еще в детстве? Ты уверял, что у тебя с ней ничего нет, ведь вы не планируете больше детей, тебе хватит одного ребенка, потому что этот мир слишком жесток для того, чтобы приводить кого-либо в него! У вас же уже не все, как раньше, нет страсти и любви! Знал бы я, что так оно все на деле… кто я для тебя, чертов ты лицемер?.. Ты молчишь, знаешь, что я буду распаляться сильнее и сильнее от каждого слова, на твоем лице все написано, но эта глубокая печаль и неимоверное раскаяние только разжигают мою злость – ведь понимаешь же, понимаешь все, Марко! Мне больно, неприятно и до удушающего жара преисподней обидно, что пока я, почти умерев там, за стенами, жил мыслью о тебе, ты был с этой женщиной, каким-то вероломным способом ставшей твоей женой. Ты с ней встречался, пока я скакал со всеми к свободе, изнашивая подковы, мы редеющими рядами гнались за тем, что никто из нас толком не представлял. Ты решил связать с нею жизнь, пока я с дрожащими руками и поджилками понимал, что был назначен остальными командором прямо там, на поле боя, пока мы потерянно стояли у окоченевшего тела Ирвина Смита. Ты зачинал с ней дитя, пока я сжигал останки товарищей по оружию на погребальных кострах, зарево которых было видно из Митраса. За какой мечтой скачу я? Так же она мифична, как и море? Как жизнь в мире без страха? Зачем я вообще живу, если все, что имеет для меня ценность, так недосягаемо? Все иллюзия и обман. Годы спустя, едва разменяв четвертый десяток, все кажется таким бессмысленным, цикличным, как наши вылазки туда и обратно, за которые мы платим больше, чем получаем. Вот она, настоящая боль, ее в лазаретах не лечат. Пытаешься со мной снова заговорить, объяснить, но твои слова смешиваются в голове в одну кашу, как топот копыт и гигантских ног, хватаешь меня за руку, которую я одергиваю, встаю сам, накидываю плащ и ухожу, игнорируя лепет медсестер и недоуменные вопросы лекарей. Догоняешь меня, снова произносишь какие-то слова, но резко выдыхаешь и сразу сдавленно охаешь от неожиданности, стоит мне припечатать тебя к стене, и, наконец, замолкаешь. В этой тишине только скрежещут мои зубы, я не смотрю на тебя, не могу, до невозможности сжимаю веки, губы, твое надплечье, хочу сделать так же больно в ответ, вложить в нее все, но не в состоянии, поэтому просто отпихиваю тебя от себя; ты в этот раз за мной не следуешь. Пойдешь домой, к жене и сыну. Как раненому зверю хочется к себе в берлогу, где можно скулить в безопасном одиночестве, так и я направляюсь к себе. В надежных стенах никто не увидит моих истинных слабостей, в них можно упиваться любовью и ненавистью к тебе. Может, ты и хочешь ко мне подойти, заговорить, чувствую это день за днем, но я не даю тебе этой возможности, порой грубо, а даже унизительно обрываю, но ты глядишь в немом ответе так понимающе и печально, что эти грубость и унижение отражаются обратно на меня. Мой зверь жаждет крови, он хочет дать тебе прочувствовать полностью, что испытал я. Вокруг меня вьется много женщин, одни только с воздыханием смотрят издалека, другие откровенно навязчивы. Одна такая из твоей части, твоя прямая подчиненная, я не думаю долго. Мира приятная девочка, одна из немногих не испорченная коррупцией, не прогнувшаяся под гнилой строй, попавшая в полицию сама, не через кумовство, из самой простой семьи. Разумеется, что еще ожидать от твоих подопечных? Ей только-только исполняется восемнадцать, смотрю на нее, пока она хлопает длинными ресницами, смущенно улыбается, а я рисуюсь перед ней, рассказывая о своих вылазках, обещаю показать карты, которые делал стертым грифелем в полумраке обгорелой свечи под свободным и диким звездным небом. Я чувствую, что ты буравишь нас взглядом, я могу на него легко напороться, стоит только перевести его за спину Мире, но меня он только распаляет. Оказываю ей знаки внимания, ее подружки завистливо следят за нами, намеренно провожаю до вашего отделения раз за разом, торчу с ней под твоими окнами. Там показательно громко говорю, что надо, приобнимаю ее за талию, вожу по самым людным местам, попадаюсь тебе на глаза снова и снова, щедро высыпаю звонкие монеты на прилавки, стоит ее взгляду упасть на любое украшение. Она покажется в этом перед тобой, их блеск пусть отразится у тебя в глазах; мои слезы, боль, кровь и пот, все, что я испытываю и чем рискую за стенами, превращается в монеты, а монеты – в золото. Теперь это цена моих жертв: моя награда измеряется металлом, холодным, обляпанным загребущими руками торгашей и чиновников, который я обмениваю на другой металл и камни для той, от которой сердце бьется ровно, как язык колокола об ударное кольцо. Ты всегда находишь меня в толпе, как и я тебя, смотришь на меня через море людей, все тем же взглядом, от которого хочется кричать. Внимательно, с пониманием и печалью, сожалением и болью, но не подходишь. Я прижимаю Миру к себе плотнее, заставляю хихикать, обнимать в ответ, показательно целую, краем взгляда ловя твою реакцию – складываешь руки за спиной и уходишь прочь так быстро, тщетно надеясь, что я не видел твоего лица. Ошибаешься, Марко, я все видел. Чувствуешь это, отдающее в мозгу, костях, крови, всем естестве? Я срываюсь, шепчу этой девчонке пошлые непристойности, что шептал тебе, ведь я знаю, что она будет делиться с подружками по юности и неопытности, и их языки разнесут все в подробностях, что дойдут и до тебя. Произношу для нее слова, что говорил только тебе, слово в слово, и они будут отдаваться в коридорах вперемешку со смущенным хихиканьем, будешь слышать их эхо в стенах и голове, сминая документы, пачкать их черными разводами, потому что перо промажет и сильно ударит по чернильнице. Теперь-то ты понимаешь все сполна, верно? Я творю с ней эти самые непристойности, отчего девичьи щеки пылают вожделением чистых инстинктов, не стесненных моралью и нормами приличия, алые, как и первая кровь на простынях. Как и твои, когда мы пересекаемся, – но совсем от иного. У тебя есть жена, Марко. В чем дело? Я же не знаю, что хочу. Я желал крови, но кровоточу сам. Она меня любит, повторяет это без умолку. Она хочет быть со мной, и в мире, и на войне, она верит, что именно я покажу ей настоящую жизнь, она хочет быть моей боевой подругой. Смотрю на нее, ее собачью преданность и соглашаюсь во всем, что бы она ни говорила. – Какой еще Разведывательный Легион? – Ты хватаешь меня за руку утром следующего дня, стоило мне переступить порог дома. – Она взрослая девочка, сама принимает решения. – Жан, это заходит слишком далеко. Разведка – это война. Мира не понимает, что это такое на деле, она титана видела со стены и издалека во времена кадет! Это не твои истории, все же на самом деле куда уродливее! – Она же попала в пятерку лучших в своем выпуске, навыки на поле боя и восстановятся. У нее будут тренировки перед вылазкой. Все разведчики начинали и с меньшего, путались в тросах, роняли мечи, а у нее есть потенциал. Уважай ее выбор, не все хотят сидеть штабными крысами. – Хочу непринужденно вырвать руку, но твоя хватка так сильна, как и намерение не отпускать меня. – Не притворяйся. Мира хочет в разведку потому что в разведке ты! Не бери эту жертву на себя, ничем это хорошим не кончится, твоя месть мне заходит непозволительно далеко и затрагивает того, кто здесь не причем. – Ты сам это произнес: «Мира хочет в разведку». Все из-за девчонки-полицейского, которую я «тащу», по твоим словам, в Разведкорпус, или из-за того, что все вдруг затрепали языками, что мы скоро с ней поженимся? – Ты же ее не любишь… – Твоя выдержка надламывается, снова вижу на лице вместо упорства и злости треснутую надежду, кою так легко растоптать словом, разбить им наотмашь, твой голос в этот момент обдает меня громадой эмоций, с которыми мне всегда так тяжело было справляться. – Как ты свою жену? – жалю в ответ, но мое жало уже давно сломлено, его яд травит только меня, и никого больше. – Люблю я тебя. – Произносишь это так четко и ровно, глядя в глаза, что у меня невольно перехватывает дыхание от такой практичной, лишенной романтичной требухи, честной прямоты. – Я не дам тебе сгинуть в этом аду и сделаю все возможное, чтобы вытащить тебя из него. – Ах, поэтому меня некоторые так хотят снять с поста. Твоих рук дело? – Жан, неужели ты еще не наказал меня, себя? В любой день мы можем умереть, ты – за стенами, я – при исполнении. Просто подумай и… – Думать надо было раньше, и не мне. Ты не можешь ничего сделать, как и я. Легион – это свобода, зеленые плащи расправятся на ветру, они могут дать так нужную иллюзию, поэтому тебе никогда не отнять у меня эти фальшивые тряпочные крылья, если ты до сих пор не в состоянии дать мне другие, настоящие. Именно они укутывают Миру, вознося ее обгорелый прах к небу месяц спустя. Ветер отнесет его за стены, развеет над вольными землями в вечной свободе и безопасности. Этот миг меня погребает под собой всей своей тяжестью и черной безысходностью. Ты рядом, стоишь молча, я ощущаю твою руку в миллиметрах от собственной; ты безмолвно делаешь то, что не может сделать по отношению ко мне ни большинство, ни я сам уже никогда – прощаешь меня. Я собираю всю волю в кулак, чтобы встретиться лицом к лицу с ее родителями, сказать им все. Они безутешны, рыдает мать, закрывает дрожащими руками красные глаза отец. Мы и герои, и кровавые палачи, как сейчас, ничего не меняется, кровь каждого павшего на руках командора. Это замкнутый круг, который не разорвать и за пределы которого не вырваться, стоит в него угодить, мы несемся в нем по инерции. Это просто убивает меня в тишине моего дома, когда я, обхватив голову руками, сползаю вниз по стене на пол, давая эмоциям выйти наружу, потому что они распирают болезненно изнутри. Я плачу за все своим рассудком, получая то, что будет отнимать у меня его остатки. Ты заходишь, отворяя незапертую дверь, садишься на колени передо мной, смотришь, твое дыхание сбитое, загнанное; чувствую твои бережные ладони на шее и щеках, тепло тела, когда ты заключаешь меня в крепкие объятия, настолько тугие, отчаянные, что я понимаю – ты их не разомкнешь, как бы я ни пытался. Но я и не хочу, не собираюсь, тебе это необходимо так же, как и мне. Впиваюсь в тебя руками, ласкаю губами, валю на пол прямо там, в прихожей, подминаю под себя, с жадным остервенением освобождая тебя от одежды. Так нужно сейчас увидеть твою кожу, литое поджарое тело, которым хочется овладеть, ощутить отчаянно бьющееся сердце унисон с беспокойно трепещущей душой, с коими так необходимо слиться воедино, прижимаясь теснее и плотнее, насколько возможно. Когда ты отвечаешь и покорно разводишь ноги, я воспринимаю это как ответ на все мои вопросы и тебе, и себе. Ты даже не смеешь сказать мне «нет», пока я помечаю твое тело, оставляю беспорядочные укусы, засосы и неосторожные синяки, стонешь на одной протяжной интонации, пока ее не пробивает мелкая частая дрожь, которую задаю своими хаотичными толчками. Господь упаси теперь тебе заикнуться о женщине, названной твоей женой, ты будешь носить эти следы, они останутся тебе напоминанием и назиданием, чей ты, и я буду оставлять их снова и снова, чтобы ты не посмел показать никому то, что отныне только для моих глаз. Срывай голос и царапай мне спину, сжимай меня собой, крича в прекраснейшем из удовольствий – это лучшее, что есть в моей дрянной жизни, распаляющее ее серость интенсивным огнем, сжигающим все остальное, в том числе и мою выдержку. Выхожу из тебя так резко, что ты снова вскрикиваешь от неожиданности, встаю на ноги и хватаю за темный вихрастый затылок, запрокидываю тебе голову, наслаждаюсь растерянностью в твоих подернутых поволокой наслаждения мокрых глазах. В таком положении ты обездвижен, полностью мой, такой прекрасный, искренний в этой запретной любви и ее желаниях, что это туманит разум окончательно густым маревом сладострастия. Бешено вожу рукой над тобой, чувствуя, как каждое движение неотвратимо подводит меня к краю, с которого я сорвусь в самое дивное, что может дать ощутить человеческое тело. – Смотри… смотри на меня, Марко… черт!.. Белые брызги окропляют твое лицо, вязкие капли стекают по зацелованным щекам и искусанным губам, смотришь на меня этими своими темными глазами, полными реализованной похоти и ответного чувства, отчего я понимаю, что мне недостаточно и этого. Мое сердце все еще неспокойно, а душа ноет. Твоя спина исцарапана о доски, поэтому поднимаю тебя на руки и тащу наверх, где мы можем расслабиться в постели. Прячу мокрое лицо у тебя в шее, стискивая в объятиях так сильно, что ты тихо ахаешь, но ничего не говоришь, я ощущаю твои руки у себя в волосах, и меня снова переполняют чувства. Не могу без тебя, Марко. Никто из нас не произносит ни слова, но они и не нужны, мы обходимся без них. Мне тяжело отпускать тебя, даже когда ты хочешь умыться, поэтому просто небрежно вытираешь лицо краем пододеяльника. Наверно, скоро ты скажешь, что тебе надо идти, ведь твоя жена ждет, а за окном крепнет темнотой ночь. Что ты ей сказал? А, наверно, то, что мне, твоему лучшему другу, сейчас нужна поддержка после такой потери. То ли это, в обмен на что я делаю ставку своей жизнью? Нет. Сегодня я не потерял, а планирую полностью обрести свое. Кровь Миры не смоется с меня, как и сотен других, коих я вывел за ворота и не вернул обратно семьям, их прах забил мне легкие, пропитал форму и навсегда запятнал душу грехами. Они не друзья, не любовницы, они – бойцы, которые орошают кровью алтарь надежды, преподнося жертвы какому-то кровавому богу, чтобы в один прекрасный день мы все стали свободными. Так и должно быть, без этого никак. В обратное верят юнцы, коим я уже не являюсь. Я просто ставлю цели, на которые брошу все средства. – В некоторых районах добавляют сено в тесто, понимаешь? – негромко заговариваю я, поднимаясь на ноги, застегиваю рубашку и брюки. – Потому что больше нечего, зерна мало, а твоя жена печет пироги на молоке с мясом. Вкусные. Пайки у офицеров полиции никто не сокращает, потому что это главное, что держит нынешнюю династию у власти, хотя я не знаю, надолго ли и это. Если вспыхнет мор среди скота, то мясо будет есть только дворец. Хотя ты покидаешь Сину, только чтобы встретить и проводить меня, а все стало хуже со времен нашего распределения – это не сухие слова в отчетах. Если мы освоим больше плодородных земель за стенами, то сможем забыть о нехватке продовольствия. Но пока же мне надо буквально вымаливать, чтобы на нас поработали сталеплавильни и чтобы никто не сокращал еще больше пайки моим ребятам. Гарнизон переполнен, для многих Легион теперь единственный способ прокормить себя и семьи. Молчишь, сидишь на кровати, подперев подбородок согнутым коленом. Во всем этом нет твоей вины, ты стараешься, знаю, как можешь поменять хоть что-то в прогнившей военной полиции, но жизнь несправедлива ни к кому, и мы не исключение. Но, наверно, кое-что пока в моих силах. Ты прав, наши жизни могут оборваться в любой день, поэтому так глупо растрачивать их на ложь, не надо подстраиваться и скрываться. Смотрю на твои испещренные отметинами шею и плечи, живот, бедра, удовлетворенно думаю, что таким ты не покажешься перед женой. Но мне мало этого. – Кстати. Долго ты будешь водить жену за нос? – Кому будет проще, если она все узнает? – Не отвечаешь на мой вопрос, но ответ все же для меня звучит в словах отчетливо. – Мне. Тебе. – Откликаюсь непринужденно, снимая с гвоздя ключ. Твой взгляд наполняется непониманием, вижу, как округляются глаза, как ты поднимаешь их на меня, стоящего у двери, такие большие, красивые и растерянные. – С Софией у меня ничего нет, что ты думаешь. Насчет детей и того, что я не оговорил это с тобой… – Все же хочешь обсудить, но теперь это не важно. – Это в прошлом, не вороши его. – Не напоминай, Марко. – Что ты делаешь? Ты не собираешься спать? – Спрашиваешь с еле уловимой только мне тревогой в голосе. – А ты разве не собирался домой к ней? – Дразнить тебя приятно, но да, я предельно серьезен; я принимал решения и более серьезные, от которых мог бы вздрогнуть сам Смит. – Я останусь на ночь. – Двигаешься на кровати, хлопаешь ладонью по простыням, но я чувствую фальшь. Хочешь хитростью завлечь и успокоить зверя, Марко? Он и так твой, полностью. Просто я сделаю так, что это будет взаимно, всецело, без кого-либо третьего. – Конечно, останешься. Я приду позже. – Открываю шкаф, беру в охапку свою одежду и бросаю ее в коридор. – Жан, что ты задумал? – Поднимаешься на ноги, окончательно поняв, что у меня в голове. – Ты… не можешь! Что угодно, Жан! Просто скажи, что хочешь, я сделаю, но не вздумай! Я просто устал, не представляешь, как мне это все надоело, Марко. – Тогда не мешай мне. Я вижу страх и отчаяние в твоих глазах, ты знаешь меня, насколько я уперт и безрассуден, когда мое терпение рвется, поэтому в панике. Ты хочешь схватить меня и повалить, остановить, отобрать ключ, но ничего не поменялось с момента нашей последней борьбы – откидываю тебя на кровать, а сам выскакиваю из спальни. Я всегда считал твою жену невероятно глупой женщиной, и если она так и не смогла ничего понять, то я ей помогу. Но, наверно, я еще больший дурак, запирающий дверь, проворачивая ключ на все три оборота, не обращающий внимания на твои крики и удары по другую сторону. Она крепкая, замок еще крепче. Возможно, ты найдешь мою скомканную одежду в каком-нибудь углу или под кроватью, вылезешь через окно, но моя спальня высоко, это потребует от тебя времени, да и бежать босиком по холодным камням не получится, а меня уже не остановить. Хотя пускай. Пусть она увидит, каким ты возвращаешься после визитов ко мне. Хоть я и блестящий в тактике командор, но я ужасный человек. Мне все равно на этот мир, мне есть дело только до тебя, до нас с тобой. Для меня есть только ты и я. Это наша правда и наша жизнь, мы не можем ее стесняться, и никто не имеет право ее судить.