Родом из детства

Маленькая уютная кофейня в этот вечер была на удивление не многолюдна. Ненавязчивая джазовая музыка, приятный полумрак, пастельные тона в интерьере – всё это навивало умиротворение и спокойствие, которых всегда так не хватало рабочему человеку. *** - У Вас отличный вкус, Марина Станиславовна, – Думанский с хитринкой посмотрел на очаровательную спутницу, облачённую в вишнёвого цвета платье, которое невероятно ей шло. – Здесь потрясающая обстановка, чудесный кофе и восхитительный десерт. - Очень рада, что не разочаровала Вас, - улыбнулась Марина, тут же лукаво прячась за чашечкой Американо. - Что Вы? О каком разочаровании речь? Рядом со столь прекрасной дамой это слово неприменимо в принципе. - Вы бессовестный льстец, Альберт Александрович, - женщина с небрежным изяществом стала вертеть ложечку в тонких длинных пальцах. - Как можно? Тем более, что в Вашем случае в лести нет никакой необходимости, - доктор чуть склонил голову, выражая восхищение и почтение. - И всё-таки Вам нет равных в мастерстве делать женщинам комплименты, - Савина с удовольствием приняла игру. Альберт еле сдержал лукавую улыбку, сообразив, что их шуточный спор Марина вернула на исходную. Решив не идти по второму кругу, мужчина перешёл к другой, не менее интересной теме. - Вот сколько я ни проезжал мимо, - начал врач, - никогда не обращал на кофейню внимания. А как Вы её нашли? - А на этом месте раньше кондитерская была, ещё во времена моего детства, - на секунду женщина прикрыла глаза, окунаясь в далёкие воспоминания, сейчас кажущиеся какими-то чужими, будто ей не принадлежавшими, варварски украденными у другого человека… На губах Марины на мгновение промелькнула грустная улыбка. Отряхнувшись от ненужной ностальгии, Савина продолжила более оживлённо, чем то было необходимо. - Помню, мне лет пять было, и мы в тайне от мамы бегали… Я бегала сюда, помогала работникам, чем могла в своём возрасте, а они мне за это давали булочки и карамельки. Как-то раз мама пришла с работы пораньше и обнаружила, что меня нет. Ох и шуму-то было! – Женщина громко рассмеялась, по-детски как-то, будто с воспоминаниями, такими родными и одновременно совсем чужими, сама перенеслась в ту, несомненно, счастливую пору. – Потом, помню, неделю гулять не разрешали. - Ужас, - Думанский с сочувствием посмотрел на собеседницу. – Представляю, как перенервничала ваша мама, если наложила такой запрет на пятилетнего ребёнка. - Это точно. Знатная шкода получилась, - с удовлетворением отметила Савина. - Это шкода? Да мы с братом сто очков фору дадим! – в интонации доктора явственно ощущалось бесшабашное ребячество. – Как вспомню эти наши проделки… Сожжённый классный журнал - самая невинная из шалостей. Разбитое окно в кабинете директора школы, нагревание градусника о батарею, провокация коллективного прогула контрольной работы, потоп в школьном коридоре. - Да, Вы правы, - Марина в примирительном жесте подняла руки, - мне до такого уровне расти и расти. - Это всё, благодаря моему братцу-погодке. Он выдавал самые безумные идеи, а я просто помогал их воплощать, - Альберт скромно потупил взор. - У Вас есть брат? - Младший. В детстве был сумасшедший энерджайзер, всегда настроенный на мелкие и не очень пакости, авантюрист до мозга костей, ужасная язва, но самый дорогой и близкий друг. Сейчас женился на немке, живёт в Германии, но связь регулярно поддерживаем. И знаете… Мне очень не хватает этого чудака. Вообще, иметь такого брата – настоящий подарок судьбы, как бы пафосно ни звучало. С каждым словом Марина всё сильнее бледнела, сердце всё отчаяннее сжималось от невыразимой боли, хотелось закричать, заплакать от безысходности, как тогда, в далёкие пять, когда домашний арест казался самым страшным, что может произойти с человеком. Чтобы она поддержала, обняла худенькими ручками, заглянула в глаза так преданно, с той чистотой, присущей только ей одной… «Хочешь, я тоже не буду гулять, пока ты наказана? А ещё можешь отдавать мне всю свою манную кашу, только не грусти, пожалуйста-препожалуйста!» Куда Это ушло? Почему остались лишь воспоминания? Да и то, размытые временем границы едва ли позволяли определить, а было ли всё на самом деле? Быть может, эфемерная радуга, лишь сон? Если сон, то видела ли его она? - Марина, с Вами всё в порядке? – Думанский растерянно провожал взглядом одинокую слезинку, повисшую на реснице брюнетки. - Я… Спасибо за беспокойство, всё хорошо… - Марина осеклась, потому что сама только теперь заметила предательскую жемчуженку, перекочевавшую на щёку. - Если могу чем-то помочь… - Нет, - слишком резко ответила брюнетка, внезапно устыдившись своей сентиментальности. – Простите, Альберт Александрович, просто разболелась голова. Думаю, будет лучше отложить наш приятный разговор до следующего раза, - виновато улыбнувшись, Марина встала из-за столика и повесила красную сумочку на плечо. - Может, я отвезу Вас домой? – мужчина нервно затеребил салфетку. - Не стоит, мне сейчас полезнее прогуляться на свежем воздухе. – До встречи на работе. С этими словами брюнетка поспешно направилась к двери. *** Кофейня постепенно заполнялась народом, полумрак сменялся ночным освещением, тишина и спокойствие этого места стали потихоньку убывать, уступая место энергичному оживлению. А он… Ему больше нечего было тут делать… В миг утративший своё очарование вечер, его потухший взгляд и её пиджак, забытый на спинке стула… *** Это был один из тех свободных вечеров, когда Ян мог себе позволить насладиться захватывающей книжкой, поваляться перед телевизором, без особого интереса наблюдая заведомо провальную футбольную игру, возможно, прогуляться до ближайшего театра… Только вот футбола, как на зло, не было, в театре проходил ремонт, а книжка проскальзывала сквозь сознание, не оставляя никакого следа. Всё внимание заполонили совершенно ненужные мысли, те, которые блондин думал, что научился блокировать. Самообман, ничтожный, наивный… С самого детства Ян испытывал чувство неприкаянности и непонятости. Родители, работники МИДа, постоянно были в разъездах, оставив единственного ребёнка на попечение матери отца, жёсткой авторитарной особе с консервативными взглядами на жизнь. Женщина всегда была непомерно строга к внуку, стремилась сделать из него «Большого человека». Ненужные, по мнению дамы, контакты отсеивались, любые проявления характера и своего мнения решительно пресекались. Так, до семи лет, мальчик наивно полагал, что все люди, кроме его родных и их ближайшего окружения, поверхностны и убоги, что внимания достойны лишь те, кто добился высокого социального положения и сумел заработать большие деньги… Поступление в школу кардинально изменило хрупкое мировоззрение ребёнка. Он увидел то, чего ему не хватало, то, что он интуитивно ощущал, но не мог объяснить словами, не имея должного количества информации. Ян увидел жизнь: непосредственность одноклассников, живость, искренние порывы, отсутствие необходимости скрывать то, что думаешь, а главное – её, девчонку с тёмно-каштановыми косичками, озорными глазами и по-настоящему открытым характером. Рита, такая милая и живая, всегда ужасно злилась, когда её так называли, требовательно восклицала: «Какая Рита? Я Марго!» Нет, Рита, его… Подруга? Сестра? Но ни подругой, ни сестрой, ни кем-либо ещё она не становилась. Шли годы, отношения с одноклассниками, не заладившиеся с самого начала, стали ещё более отдалёнными. Сынок богатеев, «ботаник», бабушкин внучок… К Соколову всегда относились насторожённо и с большим недоверием. Когда в классе появился «стукач», первый, на кого пало подозрение, был именно Ян. Что бы он ни делал, каких усилий ни предпринимал бы, всё оборачивалось не в его пользу, репутация белой вороны среди непротивоестественных чёрных сделала своё дело. И она, Рита, тоже сторонилась его. После того дурацкого случая в третьем классе с самостоятельной работой по грамматике между ними воздвиглась прочная стена, ставшая ещё более крепкой в тот фатальный день… Лишь много лет спустя Ян понял, чем тогда обидел свою Риту. Только что могло изменить это понимание теперь? Не стереть тот неизгладимый отпечаток, не исправить наивной детской ошибки, кляксы, поставленной в тетради их отношений, перечеркнувшей, как казалось Яну, всё, что могло быть… Двойка! Худшая работа в классе! Без права на исправление… Наверное.