Кистью художника

POV Пит Мягкий перестук колес бывше-капитолийского поезда незаметно ввел меня в дрему, наполненную отголосками кошмаров, вселенных в мой разум охмором. Те чудовищно яркие образы больше не беспокоят меня так, как раньше. Значительное улучшение наступило незадолго до событий, связанных с казнью Сноу. Или, точнее, Койн. Однако, в ближайшие полгода мне предписано каждые два месяца посещать доктора Аврелия, с целью предотвращения рецидива. Именно об этом я и хотел сообщить Китнисс, которая даже не захотела меня слушать. Её странное поведение в тот момент до сих пор не давало мне покоя. Чего она испугалась? Или, может, кого? Задумчиво помешивая серебряной ложкой стынущий чай, я безучастно созерцал проносящийся за окном поезда пейзаж. Темнело, и вот-вот должны были зажечься встроенные в стены светильники. К этому поезду я испытывал и неприязнь, и благодарность одновременно. Последнюю - за те немногие минуты счастья, что я испытал, ночами успокаивая измученную кошмарами Китнисс. Она даже не отдавала себе отчета в том, сколько блаженства она невольно подарила мне. Такая она, Китнисс. Нередко не замечала ни радости, ни причиняемой боли. Но это уже в прошлом. В прошлом ли..? И тут меня осеняет мысль, что она вовсе не хотела проигнорировать мою попытку рассказать об отъезде, вернее, хотела вовсе не этого. Что если она испугалась возможного выражения чувств к ней с моей стороны? Об этом я и не подумал. А это так просто. Достаю из внутреннего кармана просто сшитого комфортного пиджака коробочку с жемчужиной. Да, теперь она перекочевала в мой карман - для Китнисс после смерти сестры словно бы перестало существовать всё то, что было между нами. Особенно на Арене. Да, я вспомнил всё это. И временами мысль о тех мгновениях, канувших в небытие, отзывается болезненным уколом в груди. Зачем я взял с собой этот перламутровый шарик? - спрашиваю я себя, неосознанно поднося его к губам. Я знаю, зачем. Это будет моим секретом, который я, возможно позже, разделю с Китнисс, если она сама того захочет. *** - Пит, - обращается ко мне доктор Аврелий, - должен тебя поздравить с заметным улучшением. Однако рекомендую придерживаться режима и дальше и побольше времени проводить на свежем воздухе. Следующий приём можно назначить на июль, что думаешь? - Вам виднее, сэр. - Отлично, так и запишу. Пит, скажи, ты передавал Китнисс мои пожелания насчет общения со мной по телефону? - Да, сэр, но Вы её знаете - она всегда была немного... (ищу подходящее слово) упряма в этом отношении. - Хорошо. Не будешь ли ты добр, в таком случае, передать ей записку от меня? - и доктор Аврелий принялся писать что-то на листе плотной писчей бумаги. - Конечно, сэр. Доктор Аврелий, не отрываясь от письма, легко кивнул. *** Прохладный свежий воздух капитолийского вечера приятно холодит кожу после уже начавшего припекать майского солнышка. Стою на набережной, всматриваясь в маячащие впереди огни пристани. Красиво. Капитолий ничуть не утратил своей былой красоты, разве что электричества на подсветку стали тратить чуть меньше - спасибо новому президенту. До моего поезда пара часов, а отсюда до железнодорожного вокзала минут двадцать пешком. Поэтому решаю заглянуть в пару небольших магазинов по пути. Во-первых, докупить необходимые для моей живописи краски, во-вторых - показать сделанные мною эскизы и заказать по одному из них небольшое аккуратное кольцо с той самой жемчужиной. Быть может, когда-нибудь она снова начнет иметь особое значение для Китнисс, а пока что... Я знаю, что не смогу отказать себе в удовольствии любоваться ею (жемчужиной, хотя и Китнисс тоже), а кольцо поможет сохранить её и избежать случайной утери. Хотя бы так. Я знаю хозяина ювелирного салона, или, скорее, лавки - именно это название подходит к маленькому аккуратному строению с чистыми зеркальными витринами, втиснутому меж магазином обуви и мастерской по ремонту одежды. Этот почти состарившийся, но еще крепкий мужчина жил в Двенадцатом до опустошительного нападения Капитолия, чудом выжил, в Тринадцатом переждал войну, трудясь в цехе сборки мелкого оборудования и электроники, а потом решил не возвращаться домой, а смог переехать в Капитолий. И правильно сделал. В той бомбежке он потерял и жену, и сына, и всё нажитое за долгие годы труда имущество, и теперь, насколько мне удалось узнать, живёт один в квартирке при своём новом магазине, не считая парнишки-сироты, взятого в подмастерья и позже усыновленного им. Мистер Збигнев знал о моем приезде в Капитолий. Пару дней назад мне удалось раздобыть номер его телефона и созвониться с ним. Его фамилия всегда была слегка непривычна для ушей лавочников Двенадцатого, но постепенно все знавшие еще его отца и деда свыклись с ней. Как он однажды объяснил, его предки прибыли в Панем, тогда еще носивший другое название, из другой заокеанской страны, и именно так звали прадеда моего знакомого - Збигнев. По некоторым соображениям тот сразу по прибытии отказался от своей настоящей фамилии, которой теперь уж и не узнать, и взял вместо неё свое имя. А называться стал Лео. Лео Збигнев начинал с уборщика в мастерской часовщика. Будучи достаточно смышленым и подходящим по возрасту, он сполна овладел этим мастерством, сколотил небольшой капитал и переехал в район, позже образовавший собой Двенадцатый дистрикт, и там начал свое дело. Его сын, однако, захотел стать ювелиром, и поскольку отец не возражал и даже оплатил обучение сына в столице, тот после смерти отца переделал часовую мастерскую под ювелирную, обзавелся семьёй, и тут грянул первый мятеж против Капитолия. Связи между дистриктами были ограничены, однако Лео Збигнев-младший сумел поставить своё дело таким образом, чтобы сбывать свою продукцию семьям не только простым лавочникам вроде нас, но и семьям губернаторов и мелким чиновникам. Его работа была дешевле работы капитолийских мастеров, но ничуть не уступала по качеству. Именно поэтому, зная о передаваемых из поколения в поколение традициях мастерства, я и решил обратиться в лавку мистера Збигнева. Да и история его жизни была мне близка. К тому же, мистер Збигнев сообщил мне одну любопытную вещь. Незадолго до бомбежки он разбирал на чердаке вещи своего деда, основателя династии ювелиров, и в одном из ящиков с бумагами нашел полуистлевшие наброски той самой броши в виде сойки-пересмешницы, подаренной Китнисс дочерью мэра дистрикта, доброй Мадж. Получается, что этому маленькому символу восстания должно быть около 75 лет. Это открытие очень настолько поразило его, что он не решился никому о нем рассказать, даже жене и сыну, а наброски понадежнее перепрятал. Да только что толку - видимо, они сгинули в огне. Как и его горячо любимая семья. Старик приветливо поздоровался со мной как только я вошел в лавку и спросил, чем может быть полезен. Редкая красота жемчужины так восхитила его, что он пообещал поскорее взяться за работу и выполнить её к июлю. Это как нельзя кстати мне подходило, учитывая необходимость посетить доктора Аврелия как раз в июле, так что я внес аванс за работу и отправился на железнодорожный вокзал. В дистрикт я вернулся уже ближе к ночи. Подходя к своему дому, я замер на месте, как вкопанный. На верхней ступеньке моего крыльца сидела Китнисс, обхватив колени и уставившись немигающим взглядом в точку перед собой. Однако услышав шорох гравия под моими ногами, она встрепенулась, повернула взгляд в мою сторону и нерешительно поднялась.