Der Stern von Afrika

…А ночное небо над Северной Африкой отличалось от родного германского. Конечно, оно было другим. Оно терялось в темной высоте, оно было космосом наоборот. Чужим и пустым, хоть от звезд было не продохнуть, холодным. Небо нависало над маленькими городами, что были древнее всех углов Европы. Небо медленно сокращалось, как огромное сердце над утлыми, но горделиво и устало противостоящими ветру поселениями. Они были полны мечетями, белыми стенами из желтого камня с вкраплениями крупных песчинок, осколков скелетов динозавров и человеческих однообразных судеб, проведенных в молитвах. Под африканским небом топтались навьюченные мулы, и вечно были повернуты в сторону востока бронзовые лица местных, тех, что не понимали и пропускали мимо эту вторую мировую войну, потому что были слишком мудры природной выдержкой. Сотен лет. Тысячелетий. Мудростью пирамид, скорпионов и сфинксов. Мудростью песчаных барханов. Земли, которой совершенно все равно, кто по ней ходит, она безразлично посмотрит на финал любого, когда придет невидимое время. Это будет один из арабов. Верблюд. Ушастая и черноглазая лисичка-фенек. Или немец. Или англичанин в пробковом шлеме. По ночам под небом Северной Африки все, и изгибы пустыни впереди планеты всей, рассказывали о восточных, услышанных где-то когда-то сказках и медленно текущей другой жизни. Кто-то нараспев молился Аллаху. Постоянно. На заре в любой части Туниса и Ливии можно было за десятки километров услышать тягучие вопли, умоляющие солнце не подниматься так резко... А по ночам было холодно, словно на курортах Гармиш-Парткирхена. По крайней мере, так казалось. Но ночь здесь была нежна. Здесь ночь была прекрасна и черна. Отстраненная и остекленная, словно терраса соседей-снобов, в чьей семье разыгрываются мировые драмы, едва уловимые за прозрачной, но непроницаемой преградой. Ночь на последнем пределе. Северная Африка — это вам не Южная. И даже не Центральная. Нет ни слонов, ни львиных прайдов, ни крокодилов. Есть только клочкастая пустыня и ветер. И напоминание о том, что время идет. Везде, но только не здесь. Оно идет, когда светит солнце. Время бежит по ту сторону Средиземного моря. И каждый день прорывается новостями из радиоприемников и обрывков газет. Говорит между строк, что еще немножко, и вам станет, наконец, понятно, что ничего не выйдет. Война будет проиграна, а Тысячелетний Рейх отсверкает лишь двенадцать лет. И Африка никогда не будет немецкой колонией. Но те, кто останется в пустыне и в небе, этого не увидят. И не узнают. Они словно леопарды в прыжке пересекут ночную грань, за которой безучастно откроется вечность. Именно так Марсель и поступит. Невольно или вполне осознанно ко своим двадцати двум. Для него будет прекрасной участью улететь к чужим африканским звездам, место среди которых он занял по праву. Именно так все и закончится. На недосягаемой высоте, рекордах результативности, тридцатом месте в списке лучших летчиков-истребителей мира, безгрешности и предрассветном свете воинской славы, геройской доблести и прочих громких слов, которыми будут годами заливаться немецкие соловьи, обожая тех, кем можно гордиться, потому что они были благородны, ни о чем не знали и давно умерли... Марсель в последние годы повязывал тонкую шею шелковым платком, желтым, с малиновым рисунками узора, чем-то похожим на шкуру леопарда. Его подарила красивая немецкая девушка. В него всплакнула красивая немецкая мать. И потом этот платок стал атрибутом молодости и храбрости. Чистоты и неба. Неба солнечного и звездного... А в свои последние дни Марсель в своей комфортабельной, полагающейся Звезде Африки палатке без конца крутил на патефоне одну пластинку. И это снова и снова была Rumba Azul. Она ходила кругами и зацикливалась в сознании как лента Мебиуса. Как какая-то ошибка. Милая ошибка в путаных сердечных делах, совершенная в небольшом отеле на берегу Ривьеры. На берегу моря, о котором можно было бесконечно говорить, что оно по-испански синее. Лазурная румба. Крутится под иглой... И мы будем... И все будет так красиво... А мое сердце... Страдает, страдает, страдает, страдает. От лазурного пения и чувств... Мы уже любим друг друга. Так почему же так тяжко... Сладкая песня. О лазурных иллюзиях... До Африки. Африка все изменила. Все породила, возвысила и погубила. Стала вершиной Килиманджаро, взлетной полосой посреди Серенгети, разгоном для настоящей звезды. А до Африки Ханс-Йоахим Марсель вел себя не очень хорошо. Это все знали. Что Марсель, как герой самых красивых и удивительных сонетов Шекспира, разрушает себя, хватая звезды с неба своей молодости и красоты. Весело топчет свою яркую и беззаботную жизнь. Так ведь нельзя, верно? Нужно быть серьезнее... Но он - генеральский сын, молодой и красивый. Много курит, много пьет. Не расстается с красивыми женщинами. Бузит, никого не слушает. Что насчет курения в кабине самолета во время заправки? Что насчет пьяных полуголых девиц, провожающих его до трапа? Что насчет наплевательского отношения к дисциплине?.. Невыполнение команд. Игнорирование приказов. И очаровательная детская улыбка. …У него отец в партии... Ему ничего не сделаешь. Хоть бы сбили зазнавшегося мерзавца... Этого негодяя, прекрасного ублюдка, что развращает товарищей своим примером, что грубит и не слушает. Но что ему сделаешь? Когда он — звезда. Еще бы немножко и кинофильмов. Еще бы немножко и помесь Элвиса с Эди Сэджвик. Еще бы немножко и яркая карьеры рок-звезды, концерты, секс с поклонницами в туалетах, передозировка на полу в гримерной. Перерезанные вены в ванне с шампанским. Но для всего этого слишком рано. К счастью, Марсель родился в другое время. То были другие приоритеты и другие возможности для молодых людей. …Богатый и знаменитый. Избалованный и ослепительно яркий. Худой, слишком худой. Легкий, как ветер, как солнечный луч, что бежит по траве от просвета в тучах. Самый красивый, самый легкомысленный, самый привлекательный. И наверное, слово «самый» было для него характерным. И он, в отличие от почти таких же как он, прекрасно это знал. И пользовался этим... Никого не слушал. Элегантен, знаменит и опасен. Как же много он курил. В свои двадцать был прокурен настолько, что изнутри, да и снаружи тоже покрывался тонким слоем нагара, угля, древесного угля, который вот-вот рассыплется горстью алмазов... Он был избалован с детства. Старший сын, единственный сын. Ребенок развода знатных родителей и потомков гугенотов, огерманившихся французов. Разруха послевоенной Родины прошла мимо них, едва задев их аристократичность и тщеславие. …В детстве очень болел, чуть не умер от гриппа, едва выправился, замученный заботливыми человеческими руками, больной котенок. Так и остался на всю недолгую жизнь худым до прозрачности и слабым физически. А когда вырос, Марсель вновь познакомился со своим настоящим отцом. Партийным деятелем, генералом, богатым. Он вернул Марселю его настоящую фамилию и быстро научил гулять ночь напролет по борделям, пить, курить. А Марсель был для этого словно и создан. Сигаретный дым заменил ему германский воздух, реки спиртного разбавили его голубую кровь до грязно-бордового. В голове все путалось, да никогда там и не было порядка. Безостановочная круговерть, карусель, карнавал и ярмарка разврата, тщеславия и веселья. Грехов, что горят и тлеют, как сигареты, как раздутые ветром угли... Прожигают насквозь одежду, ранят кожу. Зубы быстро сереют от сигаретного дыма, кожа становится пергаментно-бумажной, но глаза горят все так же ярко и счастливо. Глаза, как у гепарда. Не такие уж арийски-голубые. Они были цвета пыльного песка, рыжеватого лисьего меха и серебристых пуль, смешанных воедино. Желто-серые глаза жителя саван Серенгети, где Марсель ни одним своим предком никогда не бывал. Но все равно был родом оттуда... И светлые, мягкие как лен волосы, всегда длиннее, чем по уставу, очаровательная улыбка, стройность нового дерева, молодого клена. Такой худой, что больно смотреть. Больно, потому что ты не такой легкий. Не умеешь бежать по ветру. Не умеешь так прямо держать спину и дышать весенним костром, сложенным из дорогих сигарет. Не умеешь быть стройной птицей. Хлопающей крыльями по воде. Погибающей во цвете лет. Летящим к солнцу мотыльком. Такой человек мог стать только злодеем или героем. И то, в случае последнего, только летчиком. Чтоб один в небе, чтоб заниматься искусством и делать то, чего не сумеет никто другой. Это было не просто везение. К этому необходим был талант и внутренняя предрасположенность. И еще сотня факторов... Чтоб герой и яркий отблеск винта на солнце. Так и было. Марсель стал летчиком. Потому что это было престижно. Потому что это было его призванием, а он был достаточно богат родителями. Потому что это было лучшей участью. Но поначалу летать ему было не очень интересно. Настолько неинтересно, что он выкидывал всякие фокусы, вроде низкого пролета над телегами и незапланированной посадки поперек просеки, или поднятого моторами вихря под мостом у самой воды... Он веселился и пах как наркотик в глазах презирающих его командиров. И товарищей, которые не хотели быть как он, которые получали повышения, а Марсель, первый среди многих, получал только выговоры, выговоры и наказания. Но разве было что-то, что могло омрачить его существование... Он сбегал отовсюду и, захватив пару приличных друзей, отправлялся в злачное заведение, где гулял до утра. А потом не выспавшийся и нетрезвый выходил на летное поле. Ему объявляли выговор и отправляли отсыпаться, а он вновь ускользал. И ускользать было его естественным состоянием в то время. Он не умел грустить, не умел раскаиваться или жалеть. Умел только жить как цветок у дороги. Как плетистая красная роза, ползущая по свадебной арке всего один день, но зато как вовремя. …Командирам Марсель надоел до зубного скрежета. Его отправляли дальше. И затем и отправили, пьяного в стельку, словно мешок со специями, в Африку. Там по крайней мере не было женщин, борделей и продажных девушек, которые продавались за бесплатно. В Африке было не так уж много выпивки. Зато было нехоженое небо и противник, элегантный и благородный. …Марсель его не сразу заметил. Только через несколько дней, когда последний хмель выветрился из его прекрасной головы. Он вышел покурить, в кой-то веки один. Вышел из штабной палатки и оказался, выпал вдруг неуместным снегом в Северной Африке. На выходе или ходе в бесконечность пустыни. В светлеющую песчаную даль, что колыхалась чахлой растительностью как море... Летучий песок и следы древности на камнях. Редкие травы устилали подножие неба. Равнина холмилась вдалеке и там, на востоке, на глинистых валунах сидела пустынная лисица с лисятами. Светло-желтая, пушистая и черноглазая, маленькая, забавная, но хитрющая, с огромными ушами и хищническим прищуром. У Марселя был при себе карманный бинокль... Они облизывались на ветру и скалились застывшему в пяти часах солнцу. Щенята тявкали, и Марсель здорово удивился, заслышав их почти детский скрипящий плач, что несся по воздуху. По застывшему воздуху. С другой стороны которого агрессивно рычали вдалеке танки стран оси. Над горизонтом ползли облака, было ветрено и тревожно. Над далеким оазисом кружилась стая розовых птиц. Марель приподнял бровь и решил, что не понял этого. Вернулся обратно в штаб в поисках спиртного и еще сигарет. Но процесс ассимилирования с африканским небом пошел. И с каждым днем становился все необратимее. Небо поймало его за руку. За его тонкую руку, которая до костей прогрелась дымом. Небо сжало крепко, до проступивших ссадин, и потащило за собой. Вверх и в сторону. Марсель и до этого летал. И до этого участвовал в битве за Англию, до этого все знал и умел... Но теперь ему стала медленно открываться какая-то непостижимая до последнего дня тайна... Только теперь он полюбил это. Словно узнал из пергаментных свитков Александрийской библиотеки невероятную правду о своих предках из саванн и джунглей. И с каждым днем со все большей жертвенностью и готовностью радостно посвящал всего себя занятию, которое внезапно стало самым лучшим времяпровождением. Уготованным судьбой... Просто не было женщин и выпивки. Просто было скучно, и от нечего делать он и связался... Но как это бывает в романах, подобное кровосмешение переросло в огромное чувство. От такой любви не сбежать и не укрыться. Ты сначала неторопливо ждешь ее всю жизнь, а потом она неожиданно сваливается, и ты не понимаешь, за что тебе все это... Это было трудно. Это было как страсть к недоступной красотке, которая была невидима на фоне солнца. Это требовало огромной концентрации внимания, сосредоточенности и отлаженности движений. Небо не прощало оплошностей. Это требовало вмешательства шестого чувства. Для вычисления угла упреждения нужно было быть гением. Или иметь это в крови. У Марселя не было ни того, ни другого. Но он очень старался. Наверное, как еще никогда в жизни. Это и стало его жизнью. И это и забрало слишком рано его, такого молодого и красивого, от всего мирского. И унесло... Хоть он каждый раз возвращался. Порой подбитый, но никогда не раненый. Он всегда выпрыгивал из кабины, он всегда отвечал встречающим его, что все хорошо, но, ради бога, не спрашивайте меня ни о чем... И Марселю стало действительно легче. Друзья появлялись из ниоткуда. Настоящие, замечательные друзья. Не такие, как он, не избранные, но обыкновенные люди. Хорошие своей небрежной посредственностью, своей прекрасной простотой и умением помнить немцы. Они пили с ним, играли в карты, слушали музыку, дурачась, танцевали танго, и клали друг другу руки на талию, и толкались, заваливаясь спать на одну кровать. Они были на равных. Они были вместе. И в какой-то момент могло показаться, что Марсель один из них. Некоторым и сейчас так кажется... Его теперь любили не презрительно и завистливо, за то что он такой красивый и беззаботный. А искренне и с восхищением, за то что он летает как бог, побеждает и бережет боеприпасы. Марсель теперь засыпал уставшим, прокручивая в голове проведенные бои. Он теперь не думал ни о чем другом. Он из падшего ангела превратился в очистившегося... Он не хотел непременно стать лучшим из лучших. Подобное самоотречение и гордость были ему незнакомы с детства. Ему, в общем-то, всегда было все равно. Он просто хотел заниматься тем, что ему действительно нравилось. И он преобразился. Был солнечным отражением, а стал звездой. …Двадцать дней в небе. Он провел в общей сложности 482 часа над землей. Почти три увлекательнейших и опасных недели под облаками. Захватывающее путешествие в лазурный малинник. А дни и месяцы в Африке летели быстро. Шумели редкие ливни, но чем дальше на восток, тем становилось суше, и совсем скоро ничего не осталось, кроме песка, жары и камней, дорог. Холодные ночи. Жаркие дни. Крики пустынных лис. Угрозы пыльного ветра. Слушая их, Марсель не пытался уснуть в своей палатке. Как бы он ни хотел и ни был согласен объединиться с ветрами, они все равно забирали его насильно. Похищали. Забирали оседающими на тонких губах песчинками. Забирали и требовали, чтобы он вышел в ночь. «Потому что ты только мой, Ханс-Йоахим Марсель» - говорила подбирающаяся африканская ночь. В те моменты, когда вечер уже распустился, когда земля потемнела и погрузнела, но небеса все еще светились нежно-голубым: «Только мой, мы будем вместе навсегда, и я никому тебя не отдам. Ты моя звезда. Ты такой красивый. Наверное, будет неловко, если я скажу тебе, что хочу тебя, и совсем скоро... Совсем скоро. И ты никогда не вернешься домой навсегда. Не состаришься и не поумнеешь. Кури сколько хочешь, тебе незачем беречь здоровье... Небо любит продымленных. Они уходят на небеса раньше...» И не в силах понять, что происходит, Марсель выходил, кутаясь в кожаную куртку. В широких штанах, защищающих от лезвий идущей на него песчаной бури... Но Марсель выходил, садился на капот машины, и песчаная буря останавливалась перед ним. Подобно одомашненной лисице укладывалась у его ног. Рычала и тявкала. А он курил. Он всегда слишком много курил. А сейчас — особенно. И он вынужден был признать, что видит. Что отдает себе отчет в том, что пустыня завоевала его сердце. Незаметно и безотчетно закралась к нему в голову, первая любовь, которая, как он думал, случилась давным-давно. Но она была теперь. Пустыня гладила его по впалым щекам и учила высчитывать углы упреждения. Это значит стрелять, когда противник поворачивает. Атаковать так, чтобы вражеский самолет, заходящий на вираж, натолкнулся на выстрел. Марсель это умел. И для этого нужно было продать душу дьяволу. Или стать звездой Африки. Стать продавшейся небу бриллиантово-дорогой проституткой. Символом с сотен фотографий. И кадров кинохроник, на которых небо именно такое, каким Марсель видит его через закоптившиеся и запылившиеся стекла пилотских очков. Это африканское небо белое. Шуршаще-белое и безликое. Несущееся перед глазами словно потоки перемолотой рисковой крупы. Марсель знал, какое оно на самом деле. Голубое. Голубое по-испански. Малиновое на закате — по-итальянски. Желто-оранжевое на рассвете — по-немецки. И фиолетово-черное по ночам, темное, как козни союзников. Марсель стал символом. Со страниц газет. Его награждали, засыпали почестями. Давали все, что он хочет. Все было так, как и должно было быть. Марсель получал награды из рук фюрера. Его спина чуть не сломалась, такой она была прямой, тонкой и напряженной в тот момент. Даже Гитлер почувствовал, что от летчика слишком сильно пахнет сигаретным дымом. Но это было ничего. Награда нашла своего героя... А потом Марсель сидел при всем параде на траве в Тиргартене перед кинокамерой. Его правильным полукругом окружали дети. Мальчики, которых он был не намного старше. Но для них он был героем. А играй они вместе, то переругались бы и передрались. И поэтому Марсель слегка путался, отвечая на их заученные вопросы. Нужно было только создать идеалистическую видимость перед камерой. Нужно было ровно поставить свои пугающе длинные по сравнению с детскими ноги в высоких черных сапогах. Нужно было степенно раздавать безжалостно текущей ручкой каллиграфически правильные автографы. Нужно было серьезно, немного насуплено улыбаться и сдерживать ревнивое раздражение. Нужно было говорить что-то о полете, о входе в пике, о горизонтальной восьмерке, и перевороте Иммельмана и мертвой петле. И Марсель говорил. И при этом ощущал на шее увеличившуюся тяжесть рыцарского креста с мечами, листьями и прочим. Только тяжесть и ничего больше. Марсель был больше похож на ребенка без этих наград... А потом купался в море, встречался с семьей, отдыхал с девушкой, которой, наконец, посчастливилось. Получал медаль из рук Муссолини. Получал тепло от Средиземного моря. Фотографировался раздетым. Фотографировался в форме. И продолжал курить... И все было замечательно и прекрасно тем звездным летом сорок второго. Дружба, любовь и очарование. Все было на своих местах. А война шумела где-то на дальних подступах, и на время можно было о ней забыть. Но Марсель, к печальному удивлению своему, не мог. Через огромное голубое море его требовала к себе пустыня. Ривьера лишь отдавалась в ушах голубой румбой, ходьбой леопардов по клеткам платка. Ривьера была ошибкой. Милой ошибкой, невинной изменой на золотом и нежном песке под шум волн. Но настоящая любовь, та, которой Марсель принадлежал всецело, ужасно ревновала. Пустыня рвала и метала, расходясь под Эль-Аламейном кровавыми брызгами. Именно тогда Роммель остановился. И стало вдруг очевидно, что вперед идти некуда... Сотня километров до Каира, но кого мы обманываем? Пустыне надоело играть в игры с немцами. Это был конец. Пустыня требовала свой залог. И всей тяжестью своих песков говорила, что как только получит его, тут же переменится окончательно... И Марселя и самого, как покладистого ягненка, заранее отложенного на заклание, тянуло туда, к губительному сухому солнцу. Он не мог оставаться в милой Европе. Играть в теннис, кататься на поездах и показывать семье, что он стал тем, кем и должен был стать в их глазах при таких-то данных... Нет. Он переродился в Африке. В Африке теперь была его родина, и было там что-то неземное. Что-то для него созданное. Он сам. Он, такой красивый и одинокий. Он вернулся в Африку с платком на шее. Все такой же худой и высокий. И все так же много курил и все так же улыбался. А камеры следовали теперь за ним по пятам, освещая каждый его день, как последний, и запечатлевая каждый его полет. Полет, в течение которого он сбивал по нескольку вражеских самолетов. А потом приземлялся. И после этого руки сильно дрожали, и не держали ноги. И глаза слезились. И было больно, голова раскалывалась, в груди все горело огнем и разбирал кашель... И все чего хотелось — это курить. И забыться. Это был такой тип любви, когда некуда бежать. От неба ведь не скрыться. С ним плохо, а без него еще хуже. И ты не можешь с ним расстаться, а только страдаешь, страдаешь, страдаешь... А почему страдаешь? Потому что это любовь такая. Особенная. Только твоя, но тебе неподвластная, непонятная... Сбивай самолеты противников. По пять за раз. По шесть. По семнадцать. Что? За один воздушный бой. Семнадцать. Покажи, как сильно ты любишь свое небо. Как бьешься за него и за его благосклонность... …Шестнадцатого сентября сорок второго. Два героя Африки встретились первый и последний раз в жизни. Они встретились за две недели. За две недели до смерти Марселя. За два года до смерти Роммеля. За пару месяцев до безутешного поражения в Северной Африке... Марсель и до этого видел Роммеля. На обложках Signal, на плакатах и на портретах, слышал его голос по радио, даже узнавал его. Его высоковатый для генерал-фельдмаршала голос, который безразлично, но немного волнуясь, рассказывал о Тобруке и Бир-Хакейме. …В Северной Африке все только и говорили, что о Роммеле. По обе стороны фронта. Роммель то, Роммель это, Лис Пустыни, Герой Африки... Das Idol его называли уже тогда. Марселю, с его недосягаемых высот собственных подвигов, не было большого дела до пропаганды. Однако «Сам Господь призвал его вести народ Германии к солнцу. От него исходит гипнотическая, магнетическая сила.» Это о нем? Марсель слышал где-то эти слова, но, кажется, их говорили о фюрере. В Африке говорили «Бей в барабаны, нас Роммель ведет вперед.» Он впервые увидел Роммеля солнечным ветреным днем, когда получил вести о повышении до гауптмана. Марсель понял, наконец, что все это значило, и за что он сражался все это время, и что так глупо и непростительно любил. Лис Пустыни был прекрасен и удивителен. Загадочен, как африканская ночь над Серенгети, в которой плачут дикие собаки и ищут одинокой компании совы. Роммель был идеалом арийца. Идеалом командира. Вдохновителем и символом. Намного больше, чем Марсель, Роммель был герой кинофильмов. Но герой до аскетизма правильный и отвесно прямой и положительный. Герой сотен газет. Сотен умов. Он был идеален для Африки. Он был лисицей. Хоть до встречи Марсель насмешливо не понимал, почему фельдмаршала так называют. У него что, маленькие черные глаза как у дьявола? Нет. Красивые немецкие глаза цвета опрокидывающегося поутру февральского неба. Разве у него такой лисий кусающий прищур и тонкая морда с вытянутым носом? Нет у него строго арийские черты лица. Он красивый. Он безумно красивый в фуражке и в форме. На фоне пустыни. Но он не очень высокий. Не крупный. Но он улыбается, и в уголках его глаз серебрится очевиднее, чем лисья, хитрость. И у него кошачья манера повадок. И он лиса. Одомашненная лиса, разгребающая большими лапами в черных перчатках песок. И поднимающая взгляд к солнцу... Он был самой душой африканского корпуса. Он был больше, чем Африкой... Марсель не видел его на сотнях фотографий. Не видел его с очками, похожими на горнолыжные, поверх фуражки. Не видел его с обожженной осколком губой. Пьющим кофе из фарфоровой кружки на заднем сиденье джипа на фоне африканского рассвета. Чертящим маршруты на карте и укладывающим прямо на стол тяжелую голову. Держащим в руках фотоаппарат и с ленцой домашнего кота, побывавшего на улице, посматривающего в объектив другой камеры. Марсель не видел его, сидящего на ящике возле телескопа. Не видел его, держащего на коленях лисенка. В клочкастой шинели стоящего на танке. В кожаной куртке на передовой во время сражений, в самой гуще событий, под рвущимися бомбами и залпами орудий. В темно-зеленом мундире поднимающегося на крепостную стену Тобрука. Отдающего честь с каменным лицом, проезжающим мимо танкам. С шотландским шарфом и полевым биноклем на шее. По-киношному зашедшего в воду, чтобы омыть пыльные сапоги в завоеванном во имя фюрера проливе Ла-Манш. Смотрящего в камеру в глубине окопа с таким видом, будто он знает все мировые тайны и играет с ними, как кошка с клубком. С маршальским жезлом. С безысходной природной тоской во взгляде, что делает этот взгляд печальным и до боли поэтичным. Стоящим на машине, выше всех. Это так гепарды делают — забираются на возвышение, чтобы осмотреть окрестности. Марсель не видел его таким. И не знал, что он воевал и на Первой Мировой, и на Второй. И был соратником Гитлера. И был его любимым генералом. Поддержкой и опорой, на которой держится армия. Благородной опорой, отдавшей себя военному делу, один раз и на всю жизнь. Он был военным, таким военным, что у Марселя слегка закружилась голова. Марсель не знал всего этого, но было и так слишком поздно. Пустыня все с первого взгляда расставила на свои места. Роммель был этой пустыней. Той самой. Подгоняя замедлившееся дыхание, Марсель видел это и понимал, как никогда четко. Что это Роммель был воплощением Африки. Африка взяла и Роммеля и забралась к нему под кожу. И теперь с отцовской любовью и хитровато-грустной улыбкой смотрела на Марселя. Та самая Африка, что по-лисьи кричала среди камней. Что завывала бурями и шумела в ушах. И трепала сердце, как трепала тряпичный флюгер на взлетной полосе... Роммель говорил что-то. Марсель слышал лишь отчасти. - Я поздравляю вас, Марсель, с вашим новым успехом... Я восхищаюсь вами и счастлив, что вы здесь со мной... Благодарю вас и ваших товарищей за эффективную поддержку, которую вы оказываете нашим войскам... Марсель смотрел на него, чувствуя на собственном лице какую-то непривычную, зашкаливающую тихим восхищением и счастьем улыбку. И в голове неслась какая-то нелепица из Южной Африки. «Мне будет тяжело расстаться с тобой. И сотни других не сделают того, что можешь ты. Я благословляю дожди в глубинах Африки... И отпускаю тебя вместе с ними.» А Марсель не привык к такому. Он вообще такого раньше не испытывал на земле. Но он понимал, что светится. Светится тихим белесым светом, как от далеких звезд. И даже Роммель это видит. Должен видеть. И Марсель не знает, что это, но в воздухе не остается кислорода. Это и есть хваленое влияние фельдмаршала на бойцов? Нет, это большее... И Марсель сияет от счастья. И подает ему руку и пугается оттого, что чужая рука оказывается грубой и тяжелой. Огромной лапой, как у леопарда, привыкшего ползать по камням. В такой лапе можно устроиться спать на всю жизнь и никакие ночные хищники не страшны. И Марсель расстается с этой рукой, чтобы взлететь к своей голове, отдавая честь. Отдавая все, начиная холеным детством и шелковым платком и заканчивая бриллиантами к кресту и голубой румбой. …Что могли дать ему девушки? Милые и хорошие... Земные и простые в своих желаниях. Одинаковые в своей женской мягкости. Семью, повседневность и медленную старость. Все это, конечно, чудесно... Но пустыня — это другое. Эрвин Роммель — это другое. Он словно пирамида. Идол с острова Пасхи. Александрийский маяк. За ним идти всю жизнь. Его ждать каждый день, зная, что не появится больше. Встреча была только одна. Первая встреча, последняя встреча. И в дамских романах об этом не пишут. О том, как сердце цепляется, словно за ветку шиповника. И остается такая глубокая царапина, что о ней не забыть. Не отмахнуться. И небо кажется Марселю невероятно огромным. Потому что они стоят под ним, будто бы уже в космосе. И Роммель, у него столько дел, он уже говорит, что рад бы остаться на аэродроме, но ему пора. Эль-Аламейн сам себя не завоюет. Но Марсель ухватывается за него. Ведь последний раз. Первый раз. Единственный... Этого требуют приличия. И вдвоем они проходятся мимо ангаров, чинно рассуждая о величии Германии. У Марселя вертится на языке, что они одинаковы. Что они одной крови. Это пустыня их общая. Марселю кажется, что Роммель это прекрасно знает. И ведь и правда знает, иначе почему в его улыбке столько африканской мудрости и печали. - Я буду вас помнить до конца жизни, - наивно и рассеяно говорит Марсель. - И после тоже буду... Потому что вы… Все равно что фюрер. Только для меня. Я сражаюсь за вас. Роммель усмехается и нешироко расплывается в официально-одобрительной улыбке. Марселю кажется, что земля уходит из-под ног. Или тонкие ноги не держат. Подламываются в коленях. И к Роммелю так сильно хочется прикоснуться. К его плечу. К его лицу. Как к великому памятнику. Как к историческому шедевру... Но нельзя. Марсель прячет руки в карманы. И, затаив дыхание и подаваясь вверх, ловит его взгляд, чувствуя, как все прошлое растворяется в небытие. - Я ценю это, Марсель. …А потом адъютант кричит Роммелю, что для него срочная телеграмма. Фельдмаршал быстро снимается с места и спешит к штабным палаткам. А Марсель движением всего своего тела и сердца на секунду порывается, хочет пойти за ним, через пустыни и океаны, через саванны и проливы... Но он остается стоять. Только внутри что-то обрывается и падает, несется вниз. С огромной высоты. А парашюту не суждено раскрыться... Вот и все. Закончился исторический момент. И дальше не будет ничего столь же запоминающегося... Марсель отыскал в кармане сигареты. Закурил и мучительно закашлялся. И все кашлял, до проступивших на глазах слез, и поэтому не подошел, когда Роммель уезжал. Уезжал быстро. И лишь когда машина двинулась разгонять пыльный песок, обернулся. Марсель увидел его и снова будто бы захотел взлететь вслед за ним. Но куда там. Летчик без крыльев только взмахнул рукой. В не совсем правильном и недостаточно резком нацистском приветствии. Или прощании... Рука, чуть согнутая в локте. Тонкая загорелая рука, изъеденная песком и ветром. И голубой румбой. Что играла в этот и каждый последующий вечер в палатке Марселя. Играла и до этого, но теперь приобрела какой-то садистский характер. …Марсель сидел за пишущей машинкой и писал письма. А если не занимался этим, то крутился возле самолетов, подгоняя механиков, чтобы быстрее дали ему взлететь... Семь побед. И еще семь. И еще... И последняя. Сто пятьдесят восьмая. Битва с достойным и очень трудным соперником, из которой Марсель еле выкрутился победителем с пустым топливным баком и изрешеченным фюзеляжем. Марсель приземлился с победой и кое-как выбрался из кабины, плюхнулся на песок, чувствуя, что умирает. Умирает измученным и счастливым. Все внутри погибает от боли, жары, усталости и напряжения. Все внутри благословляет дожди в глубинах Африки. И пустынных лис, ночующих средь камней. …Ханса-Йоахима Марселя победил не вражеский летчик. Причиной гибели стала техническая неполадка. Было утро тридцатого сентября. Высотомер показывал тысячу пятьсот. Авиаотряд возвращался из рейса в район Каира без боевого соприкосновения с неприятелем. Часы на приборной доске показывали 11:35. - У меня в кабине дым... До немецких позиций под Эль-Аламейном оставалось три минуты лета. Наземная станция приняла от Марселя первый сигнал СОС. В эфире послышалось: «Что у вас происходит, Эльба 1? Прием.» - Я почти ничего не вижу, - сквозь помехи это казалось отрешенно спокойным. Пустым. И бесконечным. «Право на борт! Влево!» - Я ничего не вижу, - сквозь помехи это звучало безлико, будто бы с другой планеты. «Только две минуты до Эль-Аламейна!» - Ничего не вижу... «Прыгайте!» Секундная стрелка на приборной доске сделала ровно три круга: 11:38. Внизу, у границы фронта, у одного из орудий британской батареи стрелок приставил бинокль к глазам и, глядя на немецкие истребители, крикнул товарищам: «Один из них горит!» Из самолета валил густой черный дым. Чернее, чем все сигареты, которые Марсель выкурил. Именно дым его и одолел... В воздухе, на высоте полутора тысяч метров полыхал пожар без огня. Впереди виднелась Белая Мечеть — немецкие рубежи. - Все... я... я больше не могу... Делаю широкий разворот влево. Марсель перевернул машину на спину, фонарь кабины сорвало, словно от удара о невидимую скалу. Теперь Марсель должен был прыгать... Его машина шла в пологом планировании. Он оставался в ней. Когда он наконец прыгнул, его ударило о хвостовое оперение. Он падал. Падал вниз камнем. Капитан Францискет привез тело. Он нашел его в семи километрах к югу от Белой Мечети.

Toto - Africa