Утомление

Кёнсу открывает глаза. Он лежит на своей кровати, а из колонок бьет тяжелый рок прямо по мозгам. Кажется, это что-то из Asking Alexandria. Кёнсу не может выключить музыку, как и свои чувства. Они внутри него карабкаются к горлу, словно маленькие человечки, царапают там все, оставляют шрамы, чтобы легче было ухватиться и быстрее добраться в самый верх, к глазам, а оттуда рухнуть вниз, превратившись в воду, соленую и жгучую, раздирая кожу под глазами и оставляя там синяки поверх старых. Все тело ломит от долгой пробежки по улице, где в очередной раз убегать от каких-то долбоебов (у Кёнсу язык не проворачивается назвать их как-нибудь по-другому, потому что «Эй, чувак, покажи татуху на заднице!») заебало настолько, что хоть бери дробовик и укладывай всех поголовно. Кёнсу привык. Но Кёнсу подзаебался. В руках у него лезвие, которое нашлось совсем случайно, а теперь – не исчезает никуда, так и говорит: ну давай, всего лишь одна новая линия на запястье, чего тебе стоит? От локтя и до запястья черные буквы ползут, вырисовывая «Contra spem spero», а Кёнсу снова хочется кричать, желательно куда-нибудь в бездну, чтобы та забрала всю его усталость, утянув в неизвестность. От надписи причудливые узоры тянутся, окольцовывая всю руку и делая ее издалека похожей на ненастоящую – холст, покрытый рисунками. Кёнсу любит свои татуировки настолько сильно, как и ненавидит. - Придурок! Выруби уже свое музло! – орут за дверью, пиная ее ногой вдогонку. Кёнсу почти наплевать на взбесившегося соседа, потому что выключить все равно не может. Не может и не хочет. Тяжелые басы и рев гитары вырывают его из состояния почти мертв, давая надежду на то, что ему еще предстоит найти, ради чего жить. И ни в коем случае не ради кого. Перед глазами тонкая пелена забвения и эйфории от только что выкуренной сигареты. Та была вишневая, ее привкус до сих пор держится на кончике языка, словно лезвие над рукой Кёнсу. Тонкая линия разрезает кожу, черные буквы размазываются красным пятном, словно не снаружи вовсе заплывают, а изнутри, что не стереть его. Рука не поднимается. Его трясет, с каждой секундой все сильнее, к горлу поступает тошнота, отвратительный привкус разливается по всей полости рта, будто он блевал только что, отравившись какой-нибудь дрянью, что готовят у них в кафе рядом с колледжем. - Опять ты тут гниешь, – Кёнсу дергается слишком резко, надавливая на руку немного сильнее, чем хотел, отчего боль накатывает с новой волной. Сухо – как тот просит его называть – появляется всегда внезапно и беззвучно, закрывает за собой дверь и плюхается на соседнюю кровать, сминая аккуратно заправленные простыни. Кёнсу не совсем понимает, как это происходит; Сухо всегда приходит вечером, иногда рано утром после очередной бессонной ночи, и никогда не уходит последним. Кровать он никогда не заправляет, но она каким-то магическим образом принимает свое прежнее состояние. Он, кажется, учится в его универе на какой-то режиссуре (Кёнсу никогда не интересовался, да и Сухо не рассказывал), но там его он тоже не видел. Может, не хотел замечать, а может, просто никогда не пересекались. Так бывает – пути не всегда сходятся, как бы сильно ты этого не хотел. - Мне хуево, – выдыхает Кёнсу, пытаясь забросить лезвие одним броском на стол, но как обычно промазывает, а то летит в щель между столом и кроватью. - Тебе не станет легче, если ты так и продолжишь тут валяться. Честное слово, напоминаешь срубленное бревно. Кажется, они познакомились год назад после первой сессии, когда Кёнсу практически ничего не надо было делать для того, чтобы успешно закрыться. За это время он успел найти две подработки, но с обоих его выпилили после того, как на его теле начали появляться татуировки – одна за другой, большая за маленькой, чернее и чернее. Ему не особо нужны были деньги, так как стипендии вполне хватало на то, чтобы закидать свой желудок какой-нибудь дрянью и ни о чем не думать. И да, Кёнсу не совсем понимает, как Сухо живет с ним вот уже год, потому что все его новые соседи могут продержаться на новом месте в его комнате не больше недели. Как проклятый, – думает Кёнсу, смотря на спины отворачивающихся друзей. Просто у него кроме вечно орущих соседей за стенкой и Сухо никого не осталось. - Надеюсь, что ты не пил сегодня никаких снотворных, – Сухо закидывает одну ногу на стенку, а руки держит перед лицом, отковыривая грязь из-под ногтей. Со стороны он больше похож на вернувшегося со стройки работника: руки в синяках, на щеке сажа будто въелась под кожу, а джинсы порваны в районе колен. Кёнсу переводит взгляд на свои ноги и разглядывает аналогичные дыры, которые появились от многочисленных падений после побега от все тех же орущих долбоебов. Когда музыка начинает бить по вискам не хуже кувалды, а Сухо несет полную ахинею про разлагающиеся трупы собак, втирая ему про саморазрушение. Кёнсу пытается уснуть, выключая музыку и заворачиваясь в одеяло. Ему даже раздеваться не надо, потому что утром на пары снова – по утрам всегда делать что-либо в два раза лень, нежели в другие части дня. Кёнсу закрывает глаза. Кёнсу открывает глаза и обнаруживает себя в полупустом кабинете, проводя по щеке ладонью, где сажа размазана. . Кёнсу открывает глаза, не понимая, как он оказался на улице. Вокруг света почти нет, справа где-то за пару кварталов лают собаки, наверное, пытаются загрызть друг друга, – думает Кёнсу, переводя взгляд на дорогу. - Кажется, ты опять меня не слушаешь, – усмехаются рядом с ним, а потом и вовсе садятся рядом. - Кто ты? – спрашивает Кёнсу, пытаясь посмотреть на парня. Не получается, потому что взгляд приклеивается к небольшому объявлению сзади него, где крупным шрифтом выведено: «Внимание! Покупатели магазина «Озорной Лилипут!» Если у вашего ребенка после покупки игрушек/одежды появилась сыпь, позвоните по этому номеру…» Незнакомый парень смеется слишком отчаянно, отворачиваясь и облокачиваясь спиной о не слишком чистую стенку остановки. Он вздыхает, не переставая улыбаться, и поворачивает к нему голову снова. Он говорит что-то невнятное про то, что его шутки прости чувак, но я тебя не знаю уже нисколько не забавляют. Кёнсу вспоминает его. Кажется, это Ифань, они виделись с ним три недели назад на выставке художников его колледжа. Ифань говорил, что всегда мечтал научиться рисовать, но вместо этого пишет песни для выпускников, иногда сливает их в компании за приличную сумму. Кёнсу поднимается с места и пытается уйти, потому что ему становится совсем неловко – Ифань отчего-то ведет себя так, словно они знакомы уже очень давно. - Да стой же ты, – Кёнсу вздрагивает, когда его хватают за руку, а затем этот Ифань поднимается следом и тянет его на себя. Секунда, вторая – Ифань приближается к нему так быстро, что не остается времени на «отреагировать». Укладывает руку ему на шею и наклоняется к губам, целуя слишком быстро и настойчиво. Кёнсу отталкивает его, смотря на него как на обезумевшего. Незнакомый человек и вот так сразу? - Ты чего, – Ифань снова хватается за него, укладывая руки на плечи и сжимая пальцы слишком сильно, как кажется Кёнсу. Только бы не сломал, – думает Кёнсу, судорожно вздыхая. Легкий ветер обдувает его губы, пуская холодок, что усиливается из-за поцелуя, и его будто бъет озноб. Кёнсу вырывается и бежит так быстро, как еще никогда не бегал даже от всех тех, кто пытался над ним поиздеваться. . Кёнсу открывает глаза и оказывается на какой-то стоянке. Кёнсу открывает глаза и оказывается в какой-то незнакомой квартире. Кёнсу открывает глаза и оказывается в своей комнате. А потом все по кругу: универ, остановка, и снова чья-то квартира. Кёнсу не совсем понимает, что он тут делает, а в голове появляется образ Сухо, и он понимает, что давно его не видел. Из коридора доносится шум воды, что так сильно бьет по голове – Кёнсу не помнит, когда последний раз включал музыку у себя в комнате. Это кажется непривычным. Удивляется еще больше, когда скидывает с себя одеяло. Он полностью раздет, его одежда разбросана по комнате, а на руке, чистой, – синяки, очень похожи на те, что и у Сухо. Кажется, что даже на тех же местах застыли фиолетовыми пятнами. Кёнсу поднимается и подходит к небольшому зеркалу, рассматривая шею. Там синяки и царапины от небольшого кулона в форме скелета рыбы. Правда синяки все одинаковые и едва ли фиолетовые, больше похожи на засосы, чем следы от побоев. Дверь в коридоре скрипит, а на пороге в комнате появляется Ифань, такой же голый, но мокрый. Кёнсу его видит в отражении зеркала; он подходит к нему сзади и обнимает, скользя влажными ладонями по талии. Прижимается полностью, от чего Кёнсу ёжится, пропуская пару глухих ударов, отдающихся в голове. - Ты прекрасен, – говорит Ифань, разворачивая Кёнсу к себе лицом и затягивая в поцелуй. Этого не может быть, – думает Кёнсу, когда его опрокидывают на кровать и нависают сверху. В голове замирает изображение, мутная картинка, в которой Кёнсу узнает себя и Ифаня. Только сзади Кёнсу стоит Сухо, а Ифань, кажется, его даже не замечает. . По руке от запястья и до локтя тянутся новые буквы, вырисовывая «Memento mori». Кёнсу проводит пальцем по надписи, чувствуя, как та жжет. Кожа вокруг все еще красная, но эта боль помогает ему держать себя в руках и не думать о том, что снова хочется спать, а Кёнсу и глаз сомкнуть не может уже третий день подряд. Кажется, он последний раз нормально спал около месяца назад, а потом появился этот Ифань, и все снова полетело в трубу. - Что за жуть ты опять набил, – Кёнсу разворачивается слишком резко, щуря глаза от солнца, которое по идее уходит и не должно так сильно светить. Сухо улыбается по-дебильному и вытягивает из пачки сигарету. Прикуривает и протягивает Кёнсу, начиная втирать про разлагающихся кошек у них в подвале универа, еще и доказывает, что видел своими глазами. Кёнсу чувствует, что еще немного и его точно вырвет от подробных описаний ползающих мух по разодранному животу, а также личинок и прочей гадости, которую Кёнсу ненавидит. - Ты должен привыкнуть к этому. Когда-нибудь и тебя будут жрать все эти паразиты. Кёнсу посылает его на все четыре стороны, возвращаясь в общежитие и включая музыку на полную громкость. . - Ты не видел тут парня? Такой невысокий, у него волосы темно красные и… – Кёнсу успевает окликнуть своего соседа из соседней комнаты. Тот выглядит также устало, возможно, тоже не спал три ночи, а может просто утомился за день. Кёнсу вспоминает день, когда они первый раз встретились в коридоре, а затем сидели в комнате с нераспакованными коробками и пили что-то очень высокопроцентное, болтая о какой-то чепухе. Кажется, тогда Кёнсу слишком много лишнего наболтал, включая темы о самоубийствах и о том, что можно многое вытерпеть, думая о всяких гадостях. Наутро он проснулся в своей комнате, а потом… а потом появился Сухо. - Он мой сосед, он не возвращается уже две недели, – продолжает Кёнсу, заглядывая ему в глаза с надеждой. - Насколько мне не изменяет память, то ты один живешь тут, – говорит Джонин, закидывая полотенце на плечо. Один? - И да, чувак. Сделай потише свое музло, заебало уже, – добавляет Джонин, разворачиваясь и уходя. . - Где ты, чертов ублюдок! – орет Кёнсу, скидывая со своего стола стопку тетрадей. Из колонок все также орет музыка; кажется, что-то из раннего творчества Deftones. Кёнсу игнорирует стук в дверь, швыряя в стену бутылку с ядовито-зеленой жидкостью и не заботясь о том, что осколки падают прямо на его кровать, теряясь в смятых простынях и одеяле. Стук не прекращается, что выводит его из себя еще сильнее, и бьет в ответную по ней кулаками, выкрикивая убирайтесь! - Открой, слышишь? Кёнсу! Это Ифань. Кёнсу понятия не имеет, откуда тот знает о том, что он здесь живет. Знать не хочет, но в голове появляются все новые и новые картинки, где он, Ифань и Сухо идут по какому-то парку. Сухо молчит, хотя обычно всегда болтает без умолку про разлагающихся зверюшек, не зависимо от того, в какой ситуации они находятся. Кёнсу опирается спиной о стену, слушая голос за стеной и путая пальцы в волосах. Все это из-за дурацкой бессонницы. Он даже не уверен, что сейчас Ифань и правда стоит за дверью, просит, чтобы его впустили, несет какую-то чушь про то, чтобы Кёнсу ничего с собой не делал. Просит. Просит и просит открыть ему дверь. Кажется, проходит вечность до того, как Кёнсу тянется к замку и поворачивает его, впуская в комнату того, кого видеть вообще не хочется. Не хочется показывать и то, как он выглядит. - Что ж ты делаешь-то, – Ифань захлопывает дверь и прижимает его к себе так сильно, что воздуха перестает хватать. Кёнсу цепляется за его футболку пальцами и оттягивает в сторону, шепча где этот мудак, где его черти носят, пока Ифань проводит по его волосам рукой. - Тш-ш, успокойся, все хорошо, – шепчет Ифань. Музыка глушит его слова, не давая точно разобрать половину того, что он говорит. Кёнсу чувствует, как лицо горит, а глаза снова жжет, когда Ифань сажает его на соседнюю кровать, где нет всех этих ужасных осколков. Выключает музыку, погружая комнату в мертвую тишину, и садится рядом, обхватывая его лицо ладонями. - Сухо нет, ты его сам выдумал, – шепчет Ифань, касаясь его лба своим. Его дыхание, ровное горячее, проходит волнами по соленым губам Кёнсу, заставляя сильно зажмуриться, словно ему кислотой в лицо плесканули. - Сухо есть, как его может не быть, – Кёнсу хватает его руки и пытается их отнять, что совсем не получается. - Его нет, хватит о нем уже говорить. Забудь о нем, слышишь? Ифань смахивает слезы с его лица, коротко касаясь губами лба, а затем снова обнимая. Кёнсу не может ему верить, не хочет и не собирается, потому что это полный бред. Как Сухо может не существовать, когда он только недавно был тут, ворошил его вещи и рвал старый конспект, втирал про старые кинофильмы, не вышедшие в прокат только из-за того, что в некоторых кадрах были захвачены трупы животных. В конце концов, как он может верить человеку, которого толком не помнит? - Все будет хорошо, просто забудь о Сухо. Забудь, и он больше никогда не будет тебя так изматывать. Кёнсу проваливается в сон, словно в бездну, в которую неоднократно посылал все, что только можно было. Он спит как новорожденный младенец, отгородившись от всего мира и пока не существующих проблем, а во сне Сухо в своих подранных на коленях штанах и с темно-красными волосами, словно свернувшаяся кровь, смотрит на него, стоя посреди дороги. Его губы шевелятся, не издавая никаких звуков. Кажется, он пытается что-то сказать, правда Кёнсу все равно не может понять, пока свет сбоку не заставляет его зажмуриться. Сухо исчезает. Сухо исчезает, а Кёнсу проклинает его, что тот бросил его одного и ушел.