Изнанка

Просыпаюсь я от странного, полузабытого ощущения - щекотки. Мне тепло, мягко, ничего не болит, немного хочется есть и пить, но тело слишком вялое, чтобы немедленно куда-то нестись в поисках пропитания. Даже почесаться лень, хотя настойчивый зуд усиливается оттого, что я обращаю на него внимание. Щекотно щеке и шее, немного затекла рука, желудок что-то буркнул, но мне так лень, Эру Единый, мне так леееееень... Пробую перевернуться и какое-то время пытаюсь понять, действительно я перекатилась на другой бок, или заснула в процессе и мне все приснилось? Щекотка убеждает, что приснилось. Несколько минут всерьез обдумываю предложение мозга горестно вздохнуть по этому поводу, но прихожу к выводу, что операция "горестный вздох" затребует слишком много энергии и даже не будет никем оценена по достоинству, и решаю не вздыхать. Пытаюсь привести в порядок мысли и вытрясти из памяти подробности недавних событий, из-за которых я вынуждена пребывать в столь печальном положении и прекрасном расположении духа. Воспоминания кружатся, но в единую картинку собираться не желают. Желудок издает еще одну трель. Делать нечего, жрать тоже. Продираю глаза (удается с трудом - ресницы склеились так, будто я неделю то ли пила, то ли страдала конъюнктивитом, то ли рыдала, а может, все сразу), любуюсь на потолок. Серый. Каменный. Блики солнечные по нему ползут. Похожи на сырники, поджаристые, с золотистой корочкой, а внутри мягкие, горячие, сладковатые даже с густой прохладной сметаной... Проглатывая набежавшую слюну, клятвенно обещаю себе добраться до кухонь и приготовить все, что только пожелает моя душенька (в лице ссохшегося в грецкий орех желудка). Щекотка становится все невыносимей. Поворачиваю голову. Сон слетает с меня моментально, и только оставшаяся после болезни слабость и внезапное отсутствие голоса не дают мне издать вопль, полный... кхм... вежливого недоумения. Пол возле кровати был нагло и, судя по всему, давно оккупирован некими остроухими личностями. Эльф спит, уткнувшись лбом в сгиб локтя, до странности похоже скопировав мою собственную позу в подобных ночных бдениях. Но сейчас-то не ночь, да и эльфы вроде как не спят... Он тут часом не умер? Присматриваюсь к его грудной клетке - шевелится. Вон и волосы под носом развеваются. Жив, однозначно. Рассматриваю его лицо, не пытаясь понять и проанализировать, а просто любуясь нечеловеческим совершенством черт. Он сказал, что любит меня. Скорее всего, мне приглючилось, но... Протягиваю руку, невесомо проводя кончиками пальцев над самым его лицом, не касаясь, не тревожа, не обнаруживая своего присутствия. Мои руки, покрытые синяками, ссадинами и грязью, не должны его касаться. Он не должен понять, что я вообще посмела задуматься о таком. Замираю, чувствуя накатывающее волной наркотической ломки желание дотронуться, преодолеть несколько миллиметров раскаленного наэлектризованного воздуха и коснуться прохладной кожи. Останавливает меня еще и то, что не отошедшему еще от ран телу с трудом даются даже самые простые движения. Интересно, зачем он здесь? Почему пришел ко мне? Неужели действительно что-то ко мне испытывает, пусть не любовь, но хотя бы не-равнодушие? Сколько я без сознания... Он приходил все это время? Он был рядом, пока я бредила, пока металась по постели и выла от боли при обработке ран? И вдруг я понимаю, что он был рядом всегда. Весь последний год. Незримо, неощутимо, ненавязчиво... постоянно. Передо мной мелькают воспоминания. Леголас, приносящий мне миску с кашей. В его волосах застряла веточка - он пробирался через кусты. Леголас, страхующий меня на перевале через Карадрас; боль почти стерлась из памяти, а вот ощущение сильных ладоней и напряженных жил будто кто высек в мозгу каленым железом. Леголас, шепчущийся с водой на стоянке у Нимродели. Леголас, поющий у костра длинную печальную песнь, неотрывно глядя мне в глаза. Леголас, бережно прижимающий меня к себе. Леголас с ломтиком сыра и лембасом в руках, садящийся рядом на поваленное бревно и весь вечер рассказывающий о деревьях Лихолесья. Смеющийся Леголас. Леголас, проверяющий лук. Леголас, не дающий мне свернуть себе шею в-который-уже-раз. Леголас в Лориэне, статный и прекрасный, единственный, кто заметил мое позорное бегство и даже нашел после. Леголас, который сказал "да". Точнее "да, я люблю тебя". Я с трудом переворачиваюсь на бок и морщусь, пережидая тупую боль в спине. Видимо, меня накачали отваром горемицы, тем самым, к которому в последнее время пристрастился Господин. Привкус помойки во рту соответствует. Мысли в голове упорно возвращаются в проторенную колею. Черт бы побрал остроухого с его "да", оно спутало мне все карты!.. Не знаю, что я чувствую по этому поводу. Будь я помладше, я бы, наверное, радовалась. Но мне почти двадцать пять, я уже порядком потрепанная и битая жизнью, и я ловлю себя на том, что не хочу ему... кого-то вроде себя. Не хочу обрекать остроухого на вечное одиночество после моей смерти. Для него людская смертность - как для меня рак или туберкулез. Для него я буду быстро угасать, пока не исчезну совсем. Я не хочу ему этой боли, этого проклятья - любить человека. И в то же время знаю, что проведу всю оставшуюся жизнь рядом с ним, если он действительно любит меня. В конце концов, вряд ли мне осталось долго. —Чертов эльф, — я бы ударила кулаком по матрасу, но руки не слушаются. — Чертов Хозяин, чертов Рохан, чертово все!.. — Аданет? Ты очнулась? — раздается над самым ухом. Я дергаюсь от неожиданности и тут же ругаюсь, на этот раз на том чистом Всеобщем, что используют в повседневном общении самые неблагополучные члены общества, последние отбросы, проститутки, бомжи, наркоманы и пьяницы. У эльфа дергается щека и глаза становятся круглыми-круглыми. Ничего, пусть знает, в кого влюбляться. Не принцесса, розами не пахну, язык учила в такой яме, что у него воображения не хватит представить. Может, одумается и разлюбит? — Как видишь, — хочу развести руками, но получается только неловко как-то дернуть плечом. — Я позову лекаря. — Он легко поднимается на ноги, привычным жестом откидывает со лба золотистые пряди, и у меня сладко, горячо и больно тянет в груди. — Ты долго не приходила в себя. Я хочу свести все к шутке, но не нахожу слов. Леголас уже почти ушел, мой вопрос застает его в дверях. — Как Арагорн? — Он в порядке, — на лицо остроухого набегает смутная тень, но почти тут же исчезает без следа. — Он быстро оправился. Тренируется с воинами с тех пор, как покинул Палаты Врачевания. Жди лекаря. С этими словами эльф исчезает за дверью, а я вдруг понимаю, что пытаюсь уловить в коридоре эхо его беззвучных шагов. Докатилась, Эрон. Еще немного, и начну вздыхать, забывать слова, спотыкаться и краснеть. Лекарь приходит быстро (видимо, мотивация в виде принца другой расы оказалась весьма серьезной), выставляет остроухого из палаты и начинает что-то там шаманить с моим вялым телом. Надеюсь, он знает, что делает. На разматывание бинтов я принципиально не смотрю - плавали, знаем, видеть еще раз совершенно не хочется. Вместо этого разглядываю лекаря. Сухенький старичок, по виду давным-давно отметивший третью сотню, на носу у него балансируют огромные, тяжеленные очки, но даже они не в силах скрыть всклокоченных молочно-белых бровей и полного отсутствия ресниц. Само лицо у него похоже на печеное яблоко. Ручки у старичка ловкие, баночки он переставляет только в путь, и я даже любуюсь какое-то время этими приятными размеренными движениями. Только я собираюсь раскрыть рот, как мирный лекарь превращается в ангела мщения. Он ругается, размахивает руками, призывает на мою, свою и царскую головы всевозможные кары и вообще всячески пытается донести до окружающего мира (в моем лице), как несправедливы были высшие силы к его лекарскому дару, послав таких пациентов, которые гробят все, что он успел вылечить. Есть мне, кстати, запрещают, только поят каким-то сладковатым густым отваром, по консистенции напоминающем кисель. До конца дня ко мне никто не заходит, кроме лекаря, а разговаривать с ним можно разве что на языке жестов. Как я поняла из обиженного бурчания старичка, голосовые связки мне чуть ли не новые отращивали, и что-то мне подсказывало, что без остроухого тут не обошлось. *** Сегодня случается невероятное. Мне приносят зеркало. Совсем небольшое, его едва хватает чтобы отразить мое лицо, но я принимаю зеркальце из рук старичка-лекаря как ценный дар и долго не решаюсь взглянуть. Я так давно не видела себя, что в зеркале, кажется, отражается другой человек. Прикасаюсь пальцами к вычурной раме, прикрыв глаза и пытаясь выровнять дыхание. Женщина в зеркале делает то же самое, и я вдруг поражаюсь тому, насколько она старая. Морщины изрезали ее лоб, собрались гусиными лапками у глаз, тронули губы. Черты лица стали резкими, а кожа - сухой и тонкой. Оттягиваю отросшие пряди - Эру, Эру Единый, сколько же в них седины! Дергаю уголком губ, а женщина в зеркале скалится на меня в ответ. Я сейчас тощая настолько, что вся, кажется, состою из одних углов. Какой-то птичий скелетик. В глаза себе я долго не решаюсь посмотреть. А когда решаюсь - они мне неожиданно нравятся. Я впервые осознаю, что что-то во мне есть, что-то приросло к моей убогой сущности за эти почти семь лет здесь, что Средиземье меня не просто разобрало на куски, но собрало обратно с включением новых материалов, более прочных, более крепких, более цельных. Та шестнадцатилетняя я, таскающаяся в драных джинсах и идиотских футболках, никогда не узнала бы себя в том человеке, которым стала. Я стала сильнее. Выросла и поумнела. *** К концу седьмого дня меня отпускают на свободу. Ну, не совсем отпускают... Ладно, если начистоту - я воспользовалась улучшившимся самочувствием и попросту сбежала. Болтаться по Хельму в длиннющей и жуть какой неудобной больничной рубахе - то еще удовольствие, и потому я стою сейчас здесь, в выделенных мне покоях. Небольшая комната, у кровати валяются сапоги и вещмешок, на кровати аккуратно лежит плащ, на столе в дальнем углу свалены свитки, от которых свободен только крошечный клочок пространства. На нем ютятся оплавленные жирные свечи в плоских керамических тарелках. За натягиванием второго сапога (ну и грязные же они, Эру Единый!..) меня застает остроухий. Лицо его вытягивается в удивлении; я отбрасываю со лба волосы и хмуро смотрю на него исподлобья, не отпуская отворотов сапога и втихую просовывая ногу глубже. — Назад не вернусь, — говорю я ему на всякий случай. Леголас лукаво улыбается, чуть приподняв уголки губ. В комнате, кажется, становится светлее и прозрачней. — Тогда прогуляемся? Вместо ответа я стаскиваю с табурета плащ, встряхиваю его пару раз и накидываю на плечи. Колючий ворот натирает мне шею, но поправлять его при остроухом отчего-то стыдно. Я выхожу первой, остроухий идет за мной. Как-то незаметно мы меняемся ролями, и вот уже он идет чуть впереди пружинящими бесшумными шагами. Бездумно разглядываю коридор и его спину. Коридор узкий, укутанный густыми, словно сажа, тенями. Ржавые держатели для факелов сейчас пустуют, и отгибаются, кажется, оттого, что не хотят касаться ледяной шершавой стены. Коридор кончается внезапно, будто отрезали. Он упирается в двери. Дверь скрипит, когда остроухий толкает ее ладонью, вторую створку мне приходится двигать, наваливаясь всем телом. Спину пощипывает - растягивается гладкая нежная новая кожа, неприятно тянет левое бедро, но никакой резкой боли вроде разошедшихся шрамов не следует, и в этот момент я очень благодарна высшим силам за это. Двери открываются - и меня затапливает теплом и светом. Мы вышли на крепостную стену. Горло сдавливает, дышать внезапно становится очень трудно. Я иду к зубцу на нетвердых ногах, опираюсь о теплый камень дрожащими руками - и удивляюсь тому, насколько смуглые и жилистые у меня ладони. Черная въедливая грязь тонкой полоской окаймляет ноготь большого пальца, и я поспешно сжимаю руки в кулаки, обещая себе несколько часов ванны и какие-нибудь масла для моей раздраженной обветренной кожи. Я стою с закрытыми глазами, прижавшись лбом к камню, и чувствую, как ветер ерошит мои волосы и как щекотно их пряди скользят по лицу. Тепло. Здесь, наверху, почти не слышно звуков снизу, и только едва слышное журчание ручья нарушает тишину. Солнце греет мне лицо и руки. Я улыбаюсь и открываю глаза. Вся долина внизу исчерчена длинными полосами; из-за облаков падают на землю косые столпы золотого света. Вдали синеют горы, так далеко, что даже не видно, стоят они на земле или парят. Вереница возвращающихся в Рохан людей теряется за горизонтом, отсюда они все не больше муравьев. — Красиво, не правда ли? — спрашивает меня остроухий. Маленькая серая птичка садится на соседний зубец и издает мелодичное чириканье. — Да, — рассеянно отвечаю я. — На воробья похожа. — Это вьюрок. Лесная пичуга, их много в Лихолесье. Странно, что она залетела так далеко в поле. У тебя дома есть вьюрки? — Дома?.. — тупо повторяю я, потом киваю: — Есть. Леголас стоит позади меня, очень близко, я чувствую его всей спиной. Иногда дующий нам в затылки ветер швыряет длинные светлые пряди мне в лицо. — Вот было бы смешно, если бы наши дети оказались черноволосыми, — ни с того ни с сего бормочу я себе под нос. Эльф за моим плечом, кажется, чем-то давится. — Мне безразлично, какого цвета волосы будут у... — тут он делает паузу, но потом договаривает, почти выдыхает: — ...наших детей. Они будут прекрасны просто от того, что они наши дети. — Были ли бы, — ровно поправляю я. — Что? — Были бы прекрасны. У нас никогда не будет детей, Лаэголас. Надо бы обернуться к нему, но у меня не хватает на это сил. Ладонь бессознательным жестом накрывает низ живота - месячных не было со времен пожара. Вот уже семь лет как. Я давно перестала таскать с собой нижние юбки и бинты на случай... чуда? Хотя с моим-то характером даже лучше наверное, что я не стану матерью. Не знаю, что понимает или не понимает эльф из этого жеста, но я вдруг оказываюсь в кольце его рук. Замираю, прислушиваюсь к своему дыханию и стуку сердца, отдающемуся в ушах. Мне страшно. Черт знает, почему мне страшно. Поворачиваюсь в обнимающих меня руках и утыкаюсь лбом ему в плечо, болезненно нахмурившись от попыток не зареветь. Стискиваю в руках ткань его рубашки, чувствуя знакомую текстуру под пальцами. Спустя какое-то время меня отпускает. — Спасибо, — шепчу я. — Спасибо, что ты живой. *** Жизнь в Хельме идет своим чередом. Утро начинается здесь с рога - мощный звук из серии "поднимем и мертвого!" раздается с одной из башен. С этим звуком Хельм оживает - сменяются караульные, открываются ворота, затапливаются печи в кухнях. Еще до сигнала рога под воротами скапливаются люди, торопящиеся покинуть Хельм и вернуться в Рохан. С ними же мелкими порциями отправляют пленных дунландцев - помогать с восстановительными работами. От дунландцев я прячусь особенно тщательно, снова начинаю носить капюшон и даже как-то раз вылавливаю Арагорна чтобы спросить, когда мои бывшие подчиненные покинут крепость и куда они, собственно, будут её покидать. Жизнь крепости проходит мимо меня. Я много сплю, мне почти ничего не снится. Большую часть времени я осознанно выбираю забытье, занимая себя какой-нибудь не очень тяжелой механической работой. Я думаю только о будущем. Жду, пока остатки Братства соберутся-таки в Изенгард чтобы сбежать или пойти с ними, это не важно. Думаю о Сарумане, от этих мыслей становится не то что бы легче, но несколько спокойнее. В попытках избежать разговора с остроухим я сначала прячусь по всей крепости, потом бросаю это гиблое дело, поскольку он всё равно меня находит - это раз, ну и потому что заблудиться в этих узких переплетающихся коридорах легче легкого - это два. Я поселяюсь на кухнях и почти не выхожу оттуда. С удивлением понимаю, что еда больше не влезает в меня в тех огромных количествах, к которым я привыкла за годы в Средиземье. С еще большим удивлением ловлю себя на том, что хочу уже поскорее тронуться с места. Размеренная жизнь, к которой так привыкла шестнадцатилетняя я, все-таки осталась в прошлом. Дорога взяла свое, и теперь, кажется, собирается забрать и меня. Вечный бег, бесконечное путешествие, без конца и края, без начала, без определенной цели, просто чтобы не сидеть на месте, утопая в чужом быте и мире. Не так уж плохо. Совсем не плохо, если уж на то пошло. Иногда, замирая подолгу у окна или выходя на крепостную стену, я думаю о путешествиях и жизни, когда все это наконец кончится. Кончится... А ведь и правда, скоро все кончится. Где тогда будет мое место? Я обдумываю эту новую для меня мысль. До этого я не рассматривала всерьез жизнь после Войны Кольца, рассчитывая почему-то на то, что все магическим образом утрясется, уляжется и прояснится, но война уже перевалила за половину, а желаемой ясности все нет. Мысль о том, что я могу не просто пережить Войну, но и не вернуться при этом домой, не приходила мне в голову. И потому ни одно из мест Средиземья я никогда не рассматривала как возможный дом. С другой стороны, мне уже повезло попасть в Средиземье. Меня ведь могло забросить во вселенную, например, Игры Престолов, о которой я знаю лишь то, что живут там мало, несчастливо и недолго. Или вообще в какой-нибудь незнакомый мир. Например на планету, где цивилизацию основала раса разумных селёдок. Или туда, где сплошные непроходимые джунгли и вообще нет разумной жизни. Или в мир, который вовсе не подчиняется людской логике, где какой-нибудь параллелограмм поделит меня на иррациональное число за отсутствие осей симметрии (бррр!). Надо работать с тем, что есть, и не жаловаться. Просто делать, и делать, и делать что-нибудь, а там, глядишь, и прояснится. И всё же, где я окажусь, когда все кончится? Думаю посетить Лихолесье, может, Ривенделл, заеду и к хоббитам, если позовут. Кстати, хоббиты - неплохая идея. Уютно, тепло, красиво, все дружелюбные, друзья рядом... Перед глазами отчетливо встает видение: вот я, гораздо старше, стучусь в круглую дверь, выкрашенную зеленым. И дверь, и дом утопают в буйстве красок, на крыльце стоят разномастные цветы в горшках, вдоль низенького заборчиком качаются крупные яично-желтые головы подсолнухов, пахнет медом, жужжат насекомые, круглые оконца распахнуты настежь. Дверь открывается, и мелкие хоббитята с криком "тетя Ирэн!" виснут на мне, я треплю их по волосам, вытаскиваю из кармана кулек конфет, и они отстают; Роззи с улыбкой смотрит на это, на ней передник и волосы убраны для кухонных хлопот. Из-за её спины появляется Сэм, приобнимает жену за плечи, смотрит на меня и, крикнув кому-то из детей позвать Мерри и Пина, приглашает в дом. Я улыбаюсь. Да, было бы замечательно... *** Не знаю, как много я пропустила, валяясь в отключке, а потом постепенно приходя в себя после всего, что на меня свалилось. Мне кажется, что прошла вечность, но вряд ли больше недели-двух. Сейчас я сижу на скамейке в кухнях, жуя недоваренную картофелину, которую стащила минутой ранее прямо из-под носа поваров, приподняв ножом тяжелую крышку огромного чана. Вряд ли они не видели, что я делала, но знали, с кем я пришла и с кем дружна, и потому позволяли воровать куски с общего стола, так как на периодически организуемых пирах я никогда не появлялась. Картофелина горячая, я дую на нее и стараюсь не очень трясти ножом - Гимли наточил его для меня так, что он режет теперь даже волос, не говоря уже о разваристой золотистой картофельной мякоти. — Аданет, вот ты где, —слышится из-за спины. Я оборачиваюсь и застаю взъерошенного Леголаса, он все еще в походной одежде, что странно, ведь кто-кто, а эльфийский принц пиры не прогуливает и даже появляется там при параде. То есть красивый настолько, что не будь я уже к нему неравнодушна, обязательно бы вляпалась во всю эту чертовщину с чувствами на полной скорости. Он кладет мне руку на плечо, отчего я немедленно дергаюсь, выдохнув сквозь зубы. Этого маленького движения оказывается вполне достаточно, чтобы острый (спасибо, Гимли) нож разрезал-таки картофелину, и её половина шлепнулась на пол, провожаемая моим грустным голодным взглядом. Вторую половину я тороплюсь съесть и расправляюсь с ней в кратчайшие сроки. Видя, что мой рот сейчас очень занят и я определенно не собираюсь ему отвечать, остроухий садится на скамейку рядом со мной и принимается вводить меня в курс дела. Я медленно жую и слушаю. — Аданет, через два дня с восходом третьего мы двинемся к Изенгарду. Гэндальф хочет, чтобы ты пошла с нами. У меня в голове сразу вскипают вопросы. "Гэндальф хочет"... Не доверяет и опасается оставлять надолго без присмотра? Хочет показать мне, что сталось с Саруманом и его былым величием? Зовет с собой безо всякой подоплеки? А остальные, разве остальные не хотят, чтобы я пошла с ними? Кстати, как они там? Ни видела никого, кроме Гимли, а он в последнее время только о пещерах каких-то и разговаривает, где только пещеру нашел... Как Арагорн? И Эовин, всегда хотела с ней познакомиться, а теперь вот веду образ жизни хомяка - ем, сплю и прячусь по замку ото всех, кто хоть как-то мог знать меня. А какой дорогой мы пойдем в Изенгард? А куда после него? А вдруг нарвемся на недобитых орков? А... Вопросы возникают в голове в потрясающем количестве, но я не задаю ни один - рот все еще занят картофельной. Наконец проглотив её, я залпом допиваю оставшееся в кружке молоко, облизываю молочные усы и поворачиваю к остроухому голову. Вот теперь он полностью и безраздельно владеет моим вниманием. — Еду, — коротко отзываюсь я, глубже заталкивая так не к месту рвущуюся наружу тревогу за Сарумана и Ортханк. Я стараюсь не думать о том, как буду чувствовать себя, стоя на его руинах. На руинах дома, опять. — Есть вести от ушедших в горы? Леголас мрачнеет и хмурится. — Ничего нового, — вздыхает он и тянется, будто хочет положить мне руку на плечо, но в последний момент останавливается. — Ясно, — я тоже вздыхаю. Каждый раз, когда эльф находит меня в очередном уголке Хельма и заводит разговор о чем-то, каждый раз я задаю этот вопрос и получаю этот ответ. Сначала я была рада - разбитая, вымотанная, больная и уставшая я совсем не была готова встретиться с Аовель и её детьми. Поправка - с Аовель и её оставшимися в живых детьми. Теперь же я просто жду, когда она вернется. Жду и надеюсь, хотя последние беженцы подтянулись неделю назад. Живу надеждой, ничего нового. Леголас смотрит на меня краем глаза и тут же отводит взгляд, стоит мне его на этом поймать. Между нами повисает густая неловкая тишина. — Когда там уже очередной пир? — спрашиваю я просто чтобы не молчать. Грустная половинка картофелины на полу притягивает взгляд. — Сегодня с закатом, — отвечает остроухий и тоже смотрит на картофелину. — Неужели явишь свой лик на светлый праздник? Я усмехаюсь, а потом уже и просто смеюсь, потряхивая головой и закрывая ладонями лицо, чтобы от непривычно активной мимики тонкая кожа на шрамах опять где-нибудь не треснула. — Там будет Эовин? — спрашиваю я с любопытством, едва отсмеявшись. Леголас удивленно смотрит на меня, все еще улыбаясь, и я снова чувствую просто непреодолимое желание начать рисовать его, пока я помню, пока несовершенный человеческий мозг еще в состоянии удержать в своих архивах каждую черточку, волос, морщинку. Я внезапно думаю о том, что вот сейчас бы не отказалась остановить мгновенье. — Да, — отвечает Леголас, отойдя от удивления. — Тогда явлю, — фыркаю я и встаю, потягиваясь. Половинку картофелины я с сожалением отправляю в чан к общим очисткам. — Думаю, у нас с ней может состояться интересный разговор по поводу клеток. Да и с вами было бы неплохо поговорить. Леголас смотрит на меня, словно пытаясь понять по моему лицу, о чем я думаю и собираюсь говорить. — Аданет... — начинает он. Я качаю головой, он замолкает и поднимает брови. — Ирэн, — говорю я наконец. Леголас глядит на меня непонимающе. — Это мое имя. Меня зовут Ирэн. Я не смотрю на остроухого, предпочитая разглядывать дверной проем и видимую через него стену винного погреба. За нашими спинами суетятся повара, готовясь к вечернему пиру. Не знаю даже, почему нервничаю. — Звезда сияет в честь нашей встречи, — мягко говорит Леголас наконец, а после добавляет: — Ирэн. В его исполнении имя звучит чуть иначе, непривычно плавно, почти красиво. Люди обычно начинают знакомство с имен, а мы вот этим заканчиваем. Вряд ли я доживу до конца Войны, а даже если и доживу, то вряд ли останусь с Леголасом. Хотя рано, конечно, загадывать. — Нам нужно поговорить, — я прикрываю глаза и решаю, что дальше избегать этой темы глупо и непродуктивно. — О том, что ты... любишь меня. Последние два слова прорываются наружу, будто бы цепляясь невидимыми крючьями за внутренние органы. Мне страшно не хочется говорить именно их, но нужно сразу расставлять точки во всех причитающихся местах и решать, что делать со всем этим сумбуром. Часть меня хочет услышать, что эльф перепутал, обознался, принял меня за другую, что он ко мне совсем ничего не чувствует - это спасло бы мой одинокий мирок от обрушения. Другая часть, большая часть, паникует настолько, что вряд ли вообще может чувствовать что-то кроме этой паники. — Аданет... Ирэн... Я... — он откашливается. — Когда? Он смотрит на меня почти с отчаянием. С какой-то давней, глубокой тоской, и вместе с тем - с надеждой и любовью. И в этот момент я понимаю, действительно понимаю, что он любит меня. И любые его слова уже ничего не изменят - я остаюсь. Потому что нельзя уходить, когда на тебя смотрят так. — Можно сбежать с пира, — предлагаю я. Он, подумав, кивает. И я делаю глупость. Я беру его ладонь в свои и чуть сжимаю, проводя большим пальцем по его запястью. — Все будет хорошо, — я улыбаюсь, он сжимает мою руку и улыбается в ответ. Ведь будет же?