Изнанка

Хозяин с нашей последней встречи не изменился ни на гран. Пять долгих лет, оставивших на мне заметный отпечаток, прошли мимо него, не затронув. Он всё такой же высокий и худой, с аккуратно подстриженной седеющей бородой и такой же шевелюрой, бывшей когда-то черной, как смоль. Хозяин всегда был красив, как дьявол. Что-то бесовское было в чертах его худого скуластого лица, хищном изломе бровей и глазах, нечитаемо темных и хитрых. Он стоит посреди комнаты, подбрасывая небольшой кинжал и ловя его на лету за лезвие, совершенно не обращая внимания на нас. Меня тошнит от волнения. Кто сказал, что он сейчас не бросит кинжал в нашу сторону? Что он не воткнется мне промеж глаз? Хозяин склоняет голову, а после с легкой, почти дружелюбной улыбкой оборачивается к нам. Подброшенный в воздух кинжал падает на пол с оглушительным дребезжащим звоном, но Хозяин не обращает на это ровным счётом никакого внимания. Он слегка разводит руки, будто приветствуя дорогих гостей, а в его серо-стальных глазах плещется тщательно контролируемое безумие. Делаю шаг назад непроизвольно, инстинктивно, а этот взгляд впивается в меня. У меня коленки трясутся. Соберись, Эрон. Делаю глубокий вдох и заставляю себя встать ровно. Спина прямая настолько, что сводит мышцы. Хозяин чуть кивает мне в знак одобрения. Мне безумно хочется метнуться вглубь комнаты, схватить кинжал и вонзать его в это ненавистное тело, распарывать, терзать, мучить, а потом убить. Хочется, задыхаясь от стука крови в ушах, убить это... существо, распороть ему глотку, брюхо, бока и грудь по линии ребер, выколоть его глаза, уничтожить абсолютно, без права на существование даже в памяти. Ненависть, замешанная на паническом ужасе, накрывает меня удушливой, воняющей кровью жаждой убийства. — Так сделай это, — ухмыляется Хозяин, носком сапога пиная кинжал мне под ноги. — Ты ведь так хочешь разорвать меня на части, девочка... Эта короткая фраза бьет меня наотмашь, как пощечина. Неужели я?.. Действительно?.. Стану таким, как он? Хозяин так легко читает меня, видит так отчетливо, словно я стою перед ним нагишом. Неужели это - моя суть? Трусливое желание раба избавить от господина и обрести свободу, на деле лишь еще глубже погружаясь в рабство? Я позволяю себе короткий жадный взгляд на кинжал, а после смотрю на Хозяина. И встречаю его взгляд. Впервые за все время, что я провела здесь с Братством и без него, кто-то вот так напрямую обращается ко мне. Хозяин игнорирует Леголаса и Гимли, словно их вообще нет в этой комнате, и сверлит меня своим свинцовым ненормальным взглядом. — У тебя наш друг. Верни нам его, — очень четко, почти по слогам выговариваю я, делая два шага вперед. Плащ обвивается вокруг ноги, и я чуть не падаю. Это было бы очень смешно, растянись я посередине пафосной речи под ногами у Хозяина. Думаю, он с удовольствием подчеркнул бы, что именно там мое место. — А если я откажусь? — Хозяин вскидывает темную бровь, из-за чего его сходство с Лукавым сильно увеличивается. — Я найду способ его у тебя забрать, — пожимаю плечами я, не видя и не слыша, но чувствуя неясным чутьем, как натягивает эльф тетиву лука, а Гимли кладет руку на секиру. В груди разливается теплое осознание - не одна. В тишине раздается три резких одиночных хлопка. Губы Хозяина растягиваются в ядовитой усмешке, когда он замечает, как меня передергивает от этих издевательских аплодисментов. У меня уходит непозволительно много времени на осознание одного простого факта: он не мог не знать. Хозяин знал с самого начала, что я приду, знал, что приду с компанией уже больше нескольких часов, однако нам на пути не попалось ни одной ловушки. Где они? Что он задумал такого жуткого, что даже ловушки расставить не потрудился? Ответ я получаю почти мгновенно: стрела со светлым оперением вонзается в пол возле моих ног. Предупреждение. Меня убьют, стоит кому-нибудь дернуться против воли Хозяина. Вскидываю голову в поисках стрелка, однако ничего не вижу, кроме ровного потолка и стен. Присмотревшись, замечаю краем глаза яркий отблеск почти под потолком. Там, видимо, небольшое оконце, через которое наш таинственный снайпер держит меня на прицеле. Страха нет. Может, я просто устала бояться. Ухмыляюсь, склонив голову на плечо: — Что ты хочешь? — в лоб. Хватит обходных маневров. Какой-то части меня даже интересно, сколько нынче стоит жизнь. Впрочем, Арагорн - будущий король, и не знать об этом информатору уровня Хозяина попросту грех, так что расценки изначально с поправкой. — Раздевайся, — голос Хозяина обманчиво ласков. Я чувствую некое разочарование - всего-то? За моей спиной поперхнулся воздухом Леголас. Я тянусь за застежкой плаща быстрее, чем слова протеста срываются с его губ. Ничего, перед остроухим и его чувством прекрасного я извинюсь после, если мне, конечно, доведется выбраться отсюда живой. Судя по всему, меня убьют сразу же, как я перестану подчиняться приказам Хозяина. Что ж, ты хотел стриптиз? Выкуси. Очень медленно, демонстративно разворачиваюсь к эльфу и, глядя в его распахнутые глаза, повожу плечами, позволяя ткани плаща упасть на пол. Расстёгиваю по одной маленькие деревянные пуговки новой жилетки, расшнуровываю сапоги и стягиваю их. Пол ожидаемо холодный. Вслед за сапогами отправляются брюки. На мне остается только длинная рубаха под распахнутой жилеткой и что-то вроде портянок. Рассеянно провожу рукой по волосам, зачесывая их назад (они почти мгновенно возвращаются в исходное состояние), а после избавляюсь от жилетки. Перешагиваю через одежду на полу и подхожу к Хозяину, почти уверенная в том, что отойти мне уже не позволят. — Ваше, — роняю я, протягивая ему ту самую коробочку с дурью, которую перехватила у незадачливого контрабандиста. — Вам следует лучше знакомиться с личными делами поставщиков... Змей. Внутренне замираю, вглядываясь в лицо Хозяина. Если я ошиблась, и Змей - не Хозяин, то мне несдобровать. Но если я права... О, если я права, то у меня есть шанс купить товарищам свободу. Оглядываюсь на Леголаса и Гимли. Они, определенно, стоят почти любых жертв. — Проницательна, как и всегда, Ирэн, — предупреждение в голосе можно потрогать руками. Он выжидающе смотрит на меня, сложив на груди руки. Я глубоко вдыхаю и одним слитным движением стягиваю сорочку через голову, отшвыривая ее к остальным вещам. Теперь на моем теле только бинты — часть из-за шрамов, часть утягивает грудь. В голове гуляет звенящая пустота. Бездумно скольжу руками по телу, ощущая под пальцами холодную и гладкую нечувствительную кожу шрамов, подцепляю края бинтов на груди и разматываю их. Вот и все. Складываю руки на животе и покорно жду, не решаясь кинуть хоть взгляд на остроухого. Как много бы я дала, лишь бы он не узнал меня такой - рабски покорной, униженной, грязной. Лишь бы в его глазах не было презрения. Его презрение меня бы растоптало. Выело изнутри. Мне просто жизненно необходимо, чтобы он думал обо мне хорошо. Чтобы он вообще думал обо мне. Сейчас я почти хочу получить стрелу в живот. Умру, но развяжу им руки. Благородство, чертово благородство не позволяет эльфу и гному вступиться за меня. Каким бы быстрым эльф ни был, стрела всё же быстрее. Их желание сохранить мне жизнь приятно, но мешает. Как знала, что не стоило тащить их сюда. — Взять их, — равнодушно бросает Хозяин, дав отмашку кому-то невидимому, окутанному тенями. Все происходит почти мгновенно. Сначала в зал врываются звуки: топот ног в тяжелых военных ботинках, резкие команды, отрывистые вскрики, хлопки, бряцанье оружия и доспехов, свист рассекающей воздух стали. Потом, догоняя звуки, двери распахиваются, и толпа странно одетых людей вперемешку с уруками буквально вплескивается в открытое пространство. Плотная движущаяся масса отсекает нас с Хозяином от Леголаса и Гимли. Я знаю, они будут отчаянно сражаться. Есть ли у них шанс? Слышу тихий вскрик Леголаса и непроизвольно оглядываюсь: какой-то недобитый урук вцепился рукой в эльфово бедро, со всей силы вдавливая пальцы в только что затянувшуюся рану. Меня накрывает такой дикой ненавистью, что в глазах темнеет. Я с этого урука кожу сдеру. Ногтями. Слежу за Гимли и Леголасом. Эльф бросает на меня скользящий взгляд, и я успеваю одними губами шепнуть "Найдите его!", прежде чем многоголосая масса выносит моих друзей из зала. Ожесточенная битва продолжается уже в коридоре, до меня доносятся только звуки. Я знаю, что они победят и отыщут Бродяжника, но не могу унять бьющееся в горле сердце. Я... волнуюсь? Сглатываю и перевожу взгляд на Хозяина. Все это время он с жадным любопытством рассматривал меня, и я с отвращением замечаю в нем мельчайшие признаки возбуждения: поглаживающие губы пальцы, наклон головы, чуть расширенные зрачки, шире расставленные ноги... Сколько раз я уже читала свою судьбу по этим мелким деталям? Как часто он брал меня, пока я была в его полной безраздельной собственности? Меня связывали с ним три года назад не самые простые отношения. Я — тогдашняя я — нравилась Хозяину. Он вообще любил боль, а Ирэн Эрон в самом начале своей карьеры была полна ей до краев. Ему нравились мои шрамы, нравилось раздевать меня и долго обводить их своими длинными, будто бы нежными пальцами, хотя любое к ним прикосновение заставляло меня шипеть от боли. Хозяин всегда оставлял комнату хорошо освещенной, с возбужденным любопытством осматривая вспухающие красные борозды. Он брал меня медленно, лицом к лицу, или жадно и быстро, развернув к себе спиной. Иногда расходились трещины, и Хозяин тогда с долгим протяжным стоном прижимался губами к кровящему рубцу и жадно слизывал эту соленую кровь вперемешку с сукровицей, и почти сразу кончал, дрожа и утыкаясь носом в мой влажный затылок. — Вспоминаешь? — издевательски ухмыляется Хозяин, подходя совсем близко. Он проводит ладонью по моей изувеченной щеке, наматывает на палец светлую прядь и подносит к губам, целуя. Дрожь отвращения прокатывается вдоль позвоночника, и я обещаю себе отрезать эту прядь, если останусь живой. — Я тебя ненавижу, — делаю все, чтобы голос звучал ровно. Смотрю невидящим взглядом поверх его плеча. — Я знаю, — он ухмыляется, не отнимая губ от моих волос. Его вдохи и выдохи щекочут мне шею. — Не наигрался еще? — Нет, милая, не так просто, — шепчет он, и его ледяная рука снова ложится на скулу. Большой палец Хозяина гладит меня по щеке, а сам он пытается поймать мой взгляд. Не дождется. — Я тебя ненавижу, — повторяю спокойно и холодно. И меня обжигает болью. Ладонь Хозяина, до этого лежащая на моем лице в нелепом подобии ласки, соскальзывает вниз и обхватывает шею, а сам он сильно, почти без замаха отвешивает мне пощечину. Унизанные перстнями пальцы рассекают мне щеку, и горячая кровь из пореза печет по подбородку, капает на грудь. Острая боль утихает, но я знаю, что растревоженные ударом шрамы скоро начнут нестерпимо гореть из-за жара приливающей к ним крови. Хозяин наклоняется и широкими влажными движениями языка слизывает соленые дорожки. Коже от этого становится холодно. Он отстраняется, заходит за спину, а рука, предупреждающе сдавив горло, скользит ниже, по плечу, по ключице, а потом обхватывает под грудью, катая между пальцами затвердевший от холода сосок. Хозяин дышит глубоко, через нос, и каждый выдох шевелит мне волосы. Он весьма ощутимо прикусывает выступающий шейный позвонок, вырывая у меня едва слышное сдавленное шипение. Язык и губы у него на контрасте с пальцами кажутся обжигающе горячими. Чувствую его ухмылку, от которой все мелкие волоски на теле встают дыбом. Ледяные пальцы возвращаются на плечо, собирают успевшую натечь кровь из пореза и рисуют этой кровью на мне беспорядочные узоры. Мне холодно. — В цепи ее, — громко приказывает Хозяин, брезгливо меня отталкивая. Крепкий негр на несколько голов выше Хозяина и на добрый метр шире его в плечах грубо толкает меня в спину, а после защелкивает на моих лодыжках тяжелые колодки. Я не сопротивляюсь, продолжая рассматривать стену. На пробу переступаю с ноги на ногу и чувствую, как холодный тяжелый металл сдирает нежную кожу с шрамов на левой ноге и натирает мозоль на правой. Кровь и сукровица стекают на каменный пол. — Десять ударов плетью, — бросает Хозяин, равнодушно отвернувшись. Мой палач с почтением принимает из рук хозяина свитую кольцом темную плеть с металлическими шипами. Палач подходит ближе, под кожей его гладкой безволосой груди играют мышцы, вены вздулись, а толстые лиловые губы вывернулись в ухмылке. Замах... Боль. Такая сильная, что вышибает меня из тела. Такая сильная, что я даже не осознаю себя, и кричу, кричу, срывая связки, падаю на пол, вою от боли, захлебываюсь слезами и рвотой. Плеть в мясо разодрала мне спину и бок, шипы вошли в тело на всю глубину и вспахали его, как плуг землю. Горькая слюна стекает по подбородку, я сплевываю, стискиваю зубы, склоняю голову так, чтобы волосы закрыли от Хозяина мое искаженное болью лицо. Замах. Свист. Боль. Эру милосердный, позволь мне вырубиться. Пожалуйста. Я просто больше не могу. У твоей потрепанной игрушки больше не осталось сил. Удар. Голова мотается безвольно, как у куклы. Опираюсь на трясущиеся руки. Поднимаюсь. Дышу мелко и часто. По бедрам и животу течет горячая липкая кровь, собирается подо мной в лужицы. Болтающиеся под носом волосы коричневые от нее и слиплись в сосульки. Удар. Заваливаюсь на бок. Кажется, ору еще больше от соприкосновения рассеченного бока с камнем. Упрямо поднимаюсь на подламывающихся руках. Смотрю только на пол подо мной. Палач медлит. А потом... Удар. Мир под веками взрывается алым. Не могу даже кричать. Вокруг темно, и всеми органами чувств ощущается только красная полыхающая агония. От боли я глохну. — Не...на...ви...жу... Я плачу. От бессилия и усталости. И ненависти. Больше даже к себе, за то, что продолжаю упорно цепляться за жизнь даже тогда, когда она похожа ад наяву. Удар. Только вскрикиваю, дергаюсь, подняться сил нет. Интересно, если эльф или гном вернутся за мной, они, увидев мое искалеченное тело, вообще проверят, жива ли я? Сознание плавает в коком-то розоватом киселе. Пусть. Зато не больно. Тело дергается, хрипит, извивается, а я здесь. Интересно, любит меня хоть кто-нибудь в этом чертовом Средиземье? Хоть у кого-нибудь я не вызываю безотчетного желания вывернуть мне кишки? Вспоминаю Хвата, Милдреда, Сарумана, Гэндальфа, Леголаса... От последнего видения внутри что-то беспокойно сжимается и дергается. Удар. Кисель вокруг сознания становится гуще. Видимо, сказывается кровопотеря. Я-тело наконец-то затихаю, и следующий удар принимаю покорно, не шелохнувшись, словно уже труп. Хозяин склоняется надо мной, отводит волосы с шеи и буквально вдавливает мне ребро ладони под челюсть, силясь нащупать пульс. Хмыкнув, поднимает мою голову за волосы на достаточную высоту и отпускает. Безвольно падаю на пол, нос подозрительно хрустит. Последние два удара совсем легкие. Один наискось по рассеченной спине, а другой по плечам и шее, совсем не сильный. Кисель смыкается над моей макушкой. Яркая краснота под веками медленно угасает, и вот остается только тьма без единого всполоха. Я-тело перестаю дышать. *** – Проверь левый коридор! — кричит Леголас Гимли, отшвыривая к стене очередного урука. Гимли понятливо сопит, ловко уделывает древком секиры сразу двоих и начинает прорубать себе путь к левому коридору. — Что там? — спрашивает убирающий мечи эльф. — Пленники, — был ответ. Голос у гнома какой-то тусклый. Леголас чувствует зловоние, доносящееся из-за неплотно прикрытой двери. Он толкает ее носком ботинка, и она издает душераздирающий скрип, тяжело открываясь. Зловоние усиливается настолько, что слезятся глаза. Эльф снимает со стены чадящий факел и ступает внутрь. Пламя отражается от мокрых, заросших мхом стен и разлитой по полу воды. Дрожащий рыжий ореол выхватывает из тьмы скорченные фигуры. Люди жмутся к стенам, закрывают головы руками, вздрагивая каждый раз, когда случайно задевают цепи и те гремят на все гулкое подземелье. — Чего это они? — шепотом спрашивает Гимли, выливая воду из сапога. Люди только сильнее прячутся в тени. — Эй!.. Какой-то совсем молодой еще парень не выдерживает и, пронзительно заскулив, перебирая тощими ногами с распухшими пятками, забивается так далеко в угол, как ему позволяет короткая цепь. Он, вне себя от ужаса, зажимает себе рот, но звук пробивается сквозь плотно прижатые ладони и, отражаясь от темных стен, множится. — Мы пришли помочь! — мощный, как рев пламени в кузницах, голос Гимли тонет в образовавшейся тишине. Никто из пленников не шевелится. Леголас поводит факелом, и светлое пятно по одному освещает лица – обтянутые кожей черепа с провалами глазниц. Только по блеску пламени, отраженному в глазах пленных, вообще понятно, что они живы. Неясный звук раздается из самого темного и дальнего угла. Леголас, осторожно прощупывая скользкий от воды пол, направился туда. Гимли, ворча и кряхтя, последовал за ним. В скрюченной изломанной фигуре сложно было узнать могучего и статного Арагорна. Бродяжник висит в путах, одна рука явно вывернута из плеча и доставляет ему мучения. Грязные волосы закрывают его лицо, но стиснутые до меловой бледности губы можно видеть и в неясном свете. — Цепь, — роняет эльф, прекрасно зная, что друг поймет его. И Гимли без разговоров замахивается и перерубает металлические звенья. Против гнома с секирой ни один сплав не выстоит!.. На третьем ударе Арагорн приходит в себя. Он издает невнятный хрип, весь напрягается, шарахается по-звериному от света во тьму, но после узнает друзей. Их присутствие словно придает ему сил, и он даже встает, опираясь на плечо Леголаса. — Спасибо, — с чувством говорит он, обводя взглядом таких разных и таких родных созданий. Разительная перемена происходит с Бродяжником, стоит подняться на верхние этажи. С каждым шагом, что уносит его прочь от зловонных застенков, он расправляет плечи, распрямляется весь, дышит глубоко, полной грудью, будто до этого и не дышал вовсе, а потом улыбается спокойно и уверенно, с хитрецой слегка, так привычно и знакомо. Арагорн снова становится собой. Леголас переглядывается с Гимли - гном понимает его без слов. *** Сворачиваюсь на полу клубком. Жива. Они ушли. Нужно продышаться, попытаться встать, одеться и тоже уйти. Возможно, Леголасу и Гимли нужна моя помощь. Не знаю, сколько лежу без движения. Время не играет роли. Мысли медленные, неповоротливые, тяжелые. Боли не чувствую. Ничего не чувствую. Руки чьи-то на шее. Дергаюсь, отползаю, ногтями впиваюсь в эти руки. Их убирают и больше меня не трогают. Победа? Победа. Чье-то лицо попадает в поле зрения. Рыжая борода, шлем, глаза черные, но не как мои, а живые черные. Снова руки, со спины. Мне больно. Плачу. Руки продолжают что-то делать. Больно. А запах родной, древесный, я переползаю так, чтобы ткнуться разгоряченным лбом в чьи-то колени. Мне больно, и я хрипло вою, но больше не пытаюсь вырваться. Сознание снова меркнет. Тьма. *** Тепло. Ровный стук под ухом. Безумно хочется пить. Мне видится фонтанчик с ледяной прозрачной водой, ее серебряные струи падают в широкую чашу, поднимая мелкие слепящие брызги, края чаши набухают водой и отламываются, свиваются в тугие хрустальные струйки и падают в небольшой мраморный бассейн. Сухо сглатываю и размыкаю слипшиеся губы. Не знаю, зачем. Стук проникает в уши, смешивается с видениями, и теперь мне мерещится дождь. Сплошной ливень, стоящий непроглядной серой стеной. Капли влаги сбегают по моему иссушенному лицу, напитывают его, вода стекает с носа, бровей, ресниц, подбородка, мочит волосы, смывает с меня пыль и стягивающую сухость. Мне страшно открыть глаза, потому что мне кажется, что тогда иссушившее меня солнце выжжет и их, и они останутся кататься в глазницах маленькими сморщенными горошинами. Все тело тяжелое и какое-то чужое. С удивлением обнаруживаю, что у меня куда-то пропала спина. Даже думаю, что у меня вовсе и не было никогда никакой спины, это у остальных спина, а у меня там тонюсенькая прозрачная кожица, сквозь которую видно, как легкие шелестят в клетке ребер и сердце бьется. Чем больше прислушиваюсь к себе, тем четче понимаю, что спины и в самом деле нет. Ощущение непривычное. Я бы хотела встать возле зеркала и потыкать себя в живот чтобы посмотреть, будет ли это видно через образовавшуюся на месте спины дыру. С другой стороны, смотреть мне будет нечем, ведь если я открою глаза, то они мгновенно ссохнутся. Интересно, они выпадут из глазниц? Глаза все-таки приходится открыть, когда начинает улетать голова. Сначала она отлетает недалеко, сантиметров на десять, кружится и возвращается, а потом отлетает все дальше и дальше. Веки тяжелые, и я решаю приподнять хотя бы одно хоть немного. Воображаю себе целую роту солдат, которые с воплем "Иии-раз!" толкают веко, это помогает: образуется маленькая щелочка, вся в полосках, словно я смотрю через штрих-код, у которого все белое аккуратно сделали прозрачным. — ...нет! Аданет! Аданет! — ввинчивается мне в уши. Маленькие стальные буравчики атакуют роту солдат, и те отпускают веко, начиная сражение. Штрих-код пропадает, вместо него появляются очень забавные круги непонятного цвета, на которых очень сложно сосредоточиться. "Есть хоть кто-то в этом мире, кто любит меня?" — приходит мысль. Мысль странная. Она горькая, пыльно-серая, немного малиновая на концах, пахнет прокисшим супом и выглядит как больница. Больница вырастает за фонтаном, поглощает его, и я вспоминаю, что очень-очень хочу пить. И чтобы меня кто-нибудь любил, а то эта мысль тянет за собою (я считаю окна и прикидываю в голове) больше трех сотен палат и целых шесть процедурных отделений! Я слышу голос, и мысль от этого голоса покрывается плесенью и становится совсем малиновой. И то съеживается до спичечного коробка, падая в фонтан, то вырастает еще больше и раздувается, словно присосавшийся клещ. Голос меня зовет. К нему я очень хочу вернуться. — Аданет, — снова буравчик. Мне не нравится это слово, словно пружинку ржавую зажали между указательным и большим и сжимают медленно, давят, а она скрипит, и ржа с нее осыпается рыжей трухой да хлопьями. Стук возвращается, и это стучит сердце. Не мое, чужое. А по лицу не вода стекает, а пальцы чьи-то прохладные порхают, почти не касаясь. Рота солдат, повздыхав, подбирает буравчики и растворяется с негромким "пфффф", потом пропадает фонтан, и только больница-сожаление еще держится. "Любит ли меня хоть кто-то?" В мозгу всплывает имя. Оно лесистое, зеленое, словно листва в тени, словно изумруд на просвет, оно пахнет мхом, и корой, и почему-то морем. Я, определенно, люблю это имя. Пробую его на вкус, не обдумывая, не облекая в звуки, только по ощущениям. Интересно, кто мне этот лесной дух? Может, он любит меня и сможет прогнать мою больницу? Чей-то шепот, чей-то тихий напев успокаивает меня. Меня гладят по голове, по лбу, очень осторожно гладят, так гладят, когда боятся причинить боль. Не бойся, лесной дух, я уже очень давно не чувствую боли. Я вспоминаю, как сложить буквы и звуки так, чтобы получилось имя лесного духа. Сначала мягкое "ла", ударяя кончиком языка перед зубами в небо, потом долгое, похожее на стон "э", дальше связки напрягаются, рождая звонкое "го", похожее на отзвук рога в горах, и снова "ла", мягкое, как течение уставшей реки, и имя затихает шелестом листвы, похожим на глухое "с". — Лаэголас, — шепчу я, наслаждаясь тем, как красиво и стройно это звучит. Руки на моем лице замирают, а больница-мысль слегка съеживается. Я пробую еще раз: — Лаэголас. — Аданет? — буравчик со стуком упал на больничный пол, пружинка разжалась и испарилась. — Аданет! Быстрее! Приоткрываю один глаз и вижу чей-то подбородок. И нос, точнее, ноздри. Странно, но волос в носу у лесного духа нет. Может, у него и соплей не бывает? Ну, как у меня - спины? Чуть откидываюсь и вижу мочку уха. Она не очень интересная, и я начинаю любоваться переливами золота и платины в рассыпавшихся по плечам лесного духа волосах. Пара прядок у висков норовит свернуться в мелкие кудряшки - там наверняка была косичка, но расплелась в пылу битвы. Это почему-то кажется мне очень милым. В конечном итоге начинаю разглядывать нижнюю губу. Она красивая и шевелится, потому что лесной дух говорит с кем-то, и мне хочется расплакаться из-за того, что он говорит не со мной. Мягкие чарующие звуки успокаивают. Не сразу понимаю, что это мой лесной дух поет... у меня в голове! Губы его плотно сжаты, но голос звучит отчетливо и очень ласково, очень красиво, очень светло. Мимо нас проносятся поля Рохана, залитые солнечным светом. Плывут по небу мелкие белые облака, а само небо синее и бездонное, летнее. Пахнет клевером и распаханной землей, слышится ровный неясный гул насекомых и отдаленное ржание. Жарко. Любит ли меня хоть кто-то? Голос в голове отвечает без слов, слишком светло и чисто для не-любви. Я чувствую себя очень спокойно, очень правильно. И спрашиваю скорее из желания снова услышать голос, чем из-за ответа: — Ты любишь меня? Песня в голове утихает, и я проваливаюсь в пустоту, уже не понимая, действительно ли лесной дух ответил мне "да", или я просто брежу.