Изнанка

В вагоне стоит страшная жара, а лямки рюкзака неприятно натирают обгоревшую кожу. Скидываю его на соседнее сиденье и облегченно выдыхаю. Ездить в электричках по такой жаре — самоубийство. Впрочем, в передвижении пешим ходом тоже приятного мало. Сейчас конец апреля, суббота, четыре часа дня, и я еду в деревню. К мошкаре, грязи, неполотым грядкам и целой куче других райских удовольствий. Самое то для девочки в шестнадцать лет. В вагоне кроме меня еще десять человек — удивительно мало для дачного сезона. Все молчат, в этой тишине слышен стук колес и легкое поскрипывание. Сквозь пыльные окна припекает солнце, круглое, желтое и чуть блестящее, как хорошо промасленный блин. На синих продавленных сидениях дрожат ленивые солнечные пятна. Я подтягиваю к себе рюкзак и пытаюсь среди многочисленных учебников и тетрадей откопать тонкую книжонку — «Лолиту» Набокова. Книжонка откапываться не желает, достать ее удается только вытряхнув на сиденье все содержимое ранца. Наконец, уложив все обратно, я открываю текст на нужной странице и углубляюсь в чтение, периодически делая карандашные пометки. На следующей остановке вышли двое парней бандитской наружности и пожилая женщина с коробкой саженцев. Я сначала хотела помочь бабушке, но парни успели раньше — вот и верь после этого первому впечатлению. Никто не зашел. Мне остается ехать около сорока минут, и я от нечего делать разглядываю соседей. Ближе всех ко мне тощий, с залысинами мужчина. Он решает кроссворд, то и дело поправляя очки и шмыгая непропорционально большим носом. Напротив него сидит парень в наушниках и тупо пялится в окно, шевеля губами и покачивая головой. Через два ряда от них расположилась семья — страшного вида женщина (вылитый гоблин!), толстый, как сарделька, муж и двое их детей, по комплекции не уступающих родителям. В самом дальнем углу сидела девушка лет двадцати. Рыжая (явно крашеная), несколько полноватая, но достаточно изящная. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не абсолютно отсутствующее выражение лица. Сразу видно — мозг вышел прогуляться и заблудился. Однако первое впечатление снова оказывается обманчивым: словно почувствовав мой взгляд, девушка поворачивается в мою сторону и улыбается. Улыбается тепло и счастливо, словно действительно рада незнакомому человеку, ее разглядывающему. Еще через две остановки к нам присоединяется бородатый старик с сумкой на колесиках и гигантским фикусом. Он занимает место около выхода, пристраивает возле себя несчастное растение, и я раздраженно буркаю — мне теперь не видно улыбчивую девушку. Еще с минуту я вытягиваю шею, стараясь разглядеть ее, но потом бросаю это гиблое дело. На предпоследней остановке к нам присоединяется неожиданный человек — моя одноклассница, Ленка Гуряева. Она внимательно оглядывает вагон, легонько мне кивает и усаживается возле парня в наушниках. Ей кто-то звонит, но Ленка на своего невидимого собеседника явно обижена, и раз за разом она сбрасывает звонок, пока не рявкает в трубку про то, что этот некто должен был поехать с ней. Ленка молчит, но сопит на весь вагон как стадо обиженных ежиков. Парень (уже без наушников) с любопытством ее разглядывает.Через минуту завязывается разговор, обрывки которого долетают до меня. — …такая мокрая? — удивляется парень. — Ну вот представляешь: идешь ты себе по улице, никого не трогаешь, — Ленка, порывшись в сумке, достает два карандаша и наушники. Карандаши она кладет на сиденье, параллельно друг другу (они, видимо, исполняют роль улицы), — А рядом… Рядом лужа! Нет, не так! Рядом тьфу-тьфу-тьфу (Ленка делает вид, что плюет на сиденье) ЛУЖА! И тут из-за угла… Дослушивать не очень интересный рассказ о том, как Ленку окатило грязью из лужи, мне не хочется. Я отворачиваюсь и утыкаюсь носом в книжку. От чтения меня отвлекает какая-то возня — старик с фикусом решил сменить дислокацию. На какой-то момент мне в голову приходит странная мысль: «Он сейчас отодвинется, а девушки там нет». Я на секунду замираю, боясь действительно не обнаружить улыбчивую на старом месте. Но нет, девушка все еще сидит в дальнем конце вагона и, видимо, тоже что-то читает. Названия книги мне не видно. Объявляют мою остановку, я суматошно собираюсь, втыкаю карандаш в волосы за ухом, извиняюсь перед владельцем нестандартного фикуса, улыбаюсь знакомой девушке (Та салютует мне книгой, и я наконец-то вижу, что она читает. Это оказывается «Хоббит»), проталкиваюсь к выходу, спотыкаюсь и левым боком лечу на платформу. Удар почему-то обжигает. С секунду разум и тело проводят в оцепенении, отказываясь воспринимать реальность. А потом приходит боль. Всепоглощающая, раздирающая мозг боль, горячий Ад, и запах горелой плоти… и осознание того, что это я — я! — в огне, что меня сжигают заживо в этом объятом пламенем месте. Я чувствую, как шипит, испаряясь, вода из моей крови, как лопается и покрывается волдырями кожа, как медленно разъедает легкие жгучий дым. Боль. Все, что угодно, только бы ее не было! Пожалуйста, все, что угодно! Умоляю!!! Боль. Я не знаю, где я, не знаю, куда бежать, да и смогу ли я вообще? Мне кажется, что это мир горит, и я корчусь в предсмертной агонии вместе с ним. Боль. И вдруг — дверь. Я ползу к ней, подтягиваю свое безвольное тело к выходу до тех пор, пока рука не касается пустоты. Я, изогнувшись в последнем рывке, падаю вниз, качусь по ступенькам и утыкаюсь носом в траву, воя от боли. Эта пытка туманит разум, но я понимаю — надо закричать. По телу проходит мощная судорога, и крик застывает в горле. Затем еще одна. И еще. Перед глазами темнеет, меня обильно рвет кровью прямо на траву. Надо закричать! Надо, чтобы меня нашли. Меня найдут! Мне помогут! Надо только закричать… Сознание плывет, я без сил опускаюсь на траву. Я не могу закричать…Умирать вот так, выбравшись из огня, победив стихию, но не справившись с собственным телом, было… обидно. Я стараюсь не терять сознания. Остатками нервов ощущаю новую порцию боли — меня перевернули на спину. В темное небо взлетали искры большого огня, ревели и стонали пожираемые пламенем бревна. Горел деревенский дом. Надо мной склонился человек, он трепал меня за плечо, словно специально продлевая мои мучения. Он говорил, и говорил, и говорил на странном, слишком резком языке, которого я никогда не слышала. «Помоги мне. Помоги мне. Помогимне. Помогимнепомогимнепомоги…» Человек подхватил меня на руки и куда-то понес, не переставая говорить. Перед тем, как я отключилась окончательно, на ум пришло странное, неуместное слово. Оно было пропитано торжеством, непонятной мне злобной радостью и безумием. Оно не принадлежало мне, оно билось в мозгу в такт с частыми ударами сердца. Одно-единственное слово.

Началось.