Изнанка

Погода сегодня выдалась на редкость противная: с самого утра не переставая шел мокрый снег с дождем. Дороги развезло уже к полудню, вся одежда моментально намокала и совершенно не сохла, было холодно, мрачно и по-осеннему тоскливо. Меня этот серый день застает в дороге. Впрочем, мое настроение не слишком отличается от погоды. Я еду туда, где четыре года назад чуть не сгорела заживо. По понятным причинам это место мне не нравится. Моя лошадь (обычная кобыла неизвестной породы, коричневая, с белыми пятнами на морде и ногах), словно почувствовав мое нежелание ехать, замедляет шаг, косит на меня своим большим лошадиным глазом. Я благодарно глажу ее по короткой гладкой шерсти на холке, по мокрой спутанной гриве, треплю между ушами, как кошку. Время близится к обеду, я выбираю место для короткого привала. Мы останавливаемся в небольшом лесочке. Деревья здесь молодые и тоненькие, их мокрые стволы гнутся чуть ли не до земли, с голых веток то и дело срываются ледяные капли. Найти хоть сколько-нибудь сухое место не представляется возможным. Через несколько минут однообразной езды я вижу впереди конец рощицы и спешиваюсь — хочу перекусить в относительно безветренном месте. Вешаю на сук мокрую насквозь дорожную сумку и рюкзак, тот самый, оставшийся мне как единственное напоминание о прошлой жизни, чудом уцелевший во время пожара. Хлеб безнадежно размок, пришлось скормить его лошади. А вот сыру ничего не сделалось — сырость вокруг ничуть не изменила его вкуса. Как был редкостной гадостью, так и остался. Я стараюсь есть медленнее, так как ехать не хочется, потому что я замерзла, устала и вымокла и потому что я совершенно не представляю, ради чего вообще каждый год навещаю это проклятое место. Чертова сентиментальность! Я механически жую сыр и вглядываюсь в даль через просвет между деревьями. Земля и небо почти одного, серовато-стального, цвета, они сливаются на горизонте в сплошную блеклую полосу, шумят и мечутся над моей головой разбухшие от влаги стволы. И в этом есть своя прелесть, своя необъяснимая, непонятная красота. Нужно только научиться ее видеть. Вдруг в шуме ветра мне послышались шаги. Я оборачиваюсь, ища источник шума. Только какого-нибудь зверья мне не хватает для полного счастья! Но нет, это вовсе не зверь. По тропе, пошатываясь и спотыкаясь, бредет человек. Целенаправленно так бредет! Прямо ко мне! Но до войны Кольца еще целых два года, да и выглядит он безобидно, если даже не жалко. И вообще, прятаться от людей — не комильфо. До меня он добрел минут за десять, не меньше. При ближайшем рассмотрении человек оказался мальчишкой лет пятнадцати, тощим и длинным, как каланча. Он неуклюже со мной здоровается, я только киваю в ответ, настороженно его рассматривая. Парень как парень, ничего необычного. Мокрый только, встрепанный и грязный как чума. — Могу ли я разделить с тобою дорогу, путник? — спрашивает он, голодным взглядом провожая очередной кусок сыра. Я делаю вид, что задумалась (хотя из-за скрывающего мое лицо капюшона это совершенно не имело смысла), потом отламываю от сыра значительный кусок, стряхиваю с него воду и подаю парню. — Ешь. На урчание твоего живота сейчас все звери сбегутся, — несколько грубо говорю я, представив, сколько проблем у меня появится благодаря нежданному попутчику. Еды-то у нас только на одного, да и посадочных мест тоже. Парень, занятый сыром, на резкость не обиделся. Хоть на том спасибо! Пока неожиданный гость доедал, я сняла седло с лошади, сумки с деревьев и теперь копаюсь в рюкзаке — достаю запасной сухой плащ. Это, конечно, не Бог весть что, но лучше, чем мокрая и грязная одежда мальчишки. — Раздевайся! — недовольно бурчу я. Несчастный парень аж сыром подавился. Пришлось похлопать по спине и пояснить: чем больше он снимет мокрой одежды, тем быстрее он высохнет и согреется. В итоге у меня оказалась только рубашка. Выехали мы из лесочка только через час, поскольку ни у него, ни у меня опыта в совместных путешествиях не было. Парень мялся и мямлил, а необходимость меня обнимать во время езды была воспринята ну абсолютно неадекватно. И это еще он не в курсе, что я женщина. Я не стремилась каким бы то образом скрыть этот факт, оно само так получилось. Я сказала всего пару фраз хриплым от долгого молчания голосом, лицо и фигура полностью скрыты плащом, и я не стала его поправлять, когда он обратился ко мне в мужском роде. На лошади мой попутчик держался достаточно уверенно, что не могло не радовать. Все вообще оказалось не так плохо. — А куда мы едем?! — раздается над ухом голос парня. Вовремя, однако он спохватился! — Хороший вопрос! — сильный ветер с дождем очень мешают говорить, приходится орать друг на друга. — Что?! — Хороший вопрос, говорю!!! — громче ору я. — Потом поговорим!!! Еще несколько часов пути мы провели в молчании. Дождь залил всю лошадиную спину, а ветер дул с такой силой, что казалось — еще чуть, и мы примерзнем к кобыле, а одежда задубеет. Все тело затекло, снова хотелось есть. Но мы оба терпели — я экономила продукты, а парень, скорее всего, не хотел навязываться и выставлять себя нытиком. Да и вообще, мы почти приехали, осталось совсем немного. К этому месту мы добираемся засветло. В наступающих сумерках покинутая деревня смотрится особенно тоскливо. Покосившиеся дома с провалившимися крышами, пустые темные окна, заросшие сорной травой сады, небольшие деревца, прорастающие сквозь стены… И все вымокшее, ненужное, брошенное. Войны нет. Она начнется только через два года. Но ее вестники уже здесь. Вот они — горе и запустение в землях, близких к Изенгарду. Отсюда больше трех лет назад ушли люди, почти ставшие мне новой семьей. Я чуть откидываюсь в седле, позволяя ледяному дождю заливать мне лицо и шею. Я не имею права прятаться от теней прошлого. Через деревню мы едем медленно, я тихонько плачу, стараясь не вздрагивать на каждом доме. В прошлом году этот забор еще стоял, вот тут росла раскидистая яблоня, в этом доме была стена, а рядом — сарай… Как долго еще простоит это место? Сколько времени пройдет прежде, чем рухнет последняя крыша? Возле одного из последних домов я останавливаюсь и начинаю тихонько свистеть. Здесь раньше жила собака, не пожелавшая покидать родное место. Многие псы ушли вслед за жильцами домов, а эту привязали к забору, не желая брать с собой. Хозяева оставили ее, но она, очевидно, так и не поняла этого, каждый раз с радостным визгом отзываясь на знакомый свист. Но сегодня собаки не было. Я спешиваюсь, продолжая свистеть, подхожу к крыльцу с провалившимися ступенями и вижу ее труп. Лежит, развалившись, как умеют это только собаки, подставив живот под ласкающую ладонь. Мне становится невыносимо грустно. Вот и я такая же. Мертвый пес, стерегущий покинутый дом. Залезаю в седло и жду, пока за мной усядется мальчишка. Он иногда вытягивает голову вперед и вбок, пытаясь заглянуть мне под капюшон, но ничего не говорит. Спасибо ему. Лошадь приходится пришпоривать — мне хочется поскорее оставить деревню. Я оборачиваюсь последний раз, на выезде, силясь разглядеть обгорелый остов, оставшийся от того дома, куда мне не посчастливилось попасть. Но мы едем слишком быстро, да и видимость в дождь со снегом практически на нуле. Границу ближайшего поселения мы пересекаем практически в темноте. Дождь все так же льет, но ветра уже нет. Поспрашивав местных жителей, мы нашли вполне приличную забегаловку, где за небольшие деньги нас могли покормить и предоставить спальные места. Таверна «Три толстяка» оказывается двухэтажным зданием с острой крышей (я бы даже поиздевалась над этой пародией на готику, но настроение не то). — Проходи. — Я приоткрываю тяжелую дверь, пропуская мальчишку. Внутри все рыжее от свечей и камина, пахнет горячей едой, специями и чем-то алкогольным. Шумит и гуляет подвыпивший народ. Хозяин таверны, коренастый лысеющий дядечка, то и дело снует между крепкими столами и скамьями, договариваясь о чем-то с посетителями. На третий раз мне удается выловить его. — Нам комнату, — говорю я, отсчитывая нужную сумму. Хозяин внимательно осматривает монетки и, пожевав губами, велит проводить нас до номера. Комната оказывается маленькой, но чистой и теплой. Две кровати, тумбочка (на ней стоят пять не зажженных оплывших свечей) и стул со спинкой около окна. Я наконец-то скидываю тяжелый от воды плащ и с хрустом потягиваюсь. Достаю из рюкзака сменку. Все боги мира, она сухая! Я обожаю свой рюкзак! — Отвернись. Парень повинуется, явно чувствуя себя неуютно. Я быстро стягиваю мокрую одежду и прямо на влажное тело надеваю запасные брюки и рубаху. — Можешь поворачиваться. Советую тебе раздеться и поскорее лечь в сухую постель, раз уж на смену у тебя ничего нет, — бурчу я, пытаясь выловить таз из-под тумбочки. Там, определенно, имелась какая-то хитрая конструкция, не позволяющая таз сразу вытащить. Разобравшись с механизмом доставания таза (для надежности я пару раз убрала-вытащила его), я подняла плащ, хорошенько выжала его в добытую емкость, после чего положила в углу прямо на пол. Все равно грязь отвалится, когда плащ высохнет. Остальную одежду пришлось убрать туда же без предварительного выжимания. — Так куда мы все-таки едем? — вопрос моего соседа по комнате застает меня врасплох. Я отправляю в угол рубашку, которой до этого старательно сушила волосы, зажигаю одну из оставленных свечек и встаю так, чтобы ему была видна только правая половина лица. Принять меня за мужчину теперь невозможно. Ставлю свечу на тумбочку, а сама отхожу к окну. — Я еду в Рохан. А затем, возможно, в Изенгард. Куда держишь свой путь ты, мне неведомо. — Нам по пути, — мальчишка молчит, не решаясь спросить. -… Как вас звать? — Как хочешь, так и зови. — Мне почему-то очень не хочется отвечать ему. Имя… Оно слишком личное. — Я же не спрашиваю о том же тебя. Мы долго молчим, каждый глядя в свою сторону. Я разглядываю улицу за стеклом, а мой попутчик — свечу. За окном дождь сменился снегом, и он валит валом, падает большими пушистыми хлопьями. На темном стекле отражается желто-рыжее свечное пламя, внизу гудит затянутая пьянчугами песня, и слышится стук столовых приборов. — То место… где мы остановились в последний раз… Что оно значит для Вас? Я снова долго молчу, прежде чем ответить. Бездумно смотрю на снег за окном, на отражающееся в стекле пламя, на бледное лицо юноши, на разбросанную одежду и на кровать в дрожащих свечных бликах. — Я родилась далеко отсюда. Ты даже не можешь себе представить, насколько далеко. Там… Все равно что другой мир! Но однажды я просто очнулась здесь. Не зная языка, обычаев и порядков. С ужасной травмой… Обгорела вся левая половина тела, сейчас это, конечно, почти не болит, но тогда… Эти люди приютили меня, абсолютно бесполезную и беспомощную, научили языку и ремеслу, нашли для меня работу. Первые шесть месяцев я не могла даже сесть, меня кормили с ложечки и помогали с бытовыми вещами вроде чистки зубов. Мне следовало бы им в ноги кланяться, но я была слишком глупа, слишком самонадеянна! Я ушла от них сразу же, как смогла ходить, мне было стыдно перед ними, я не понимала, как и чем им всем отплатить. С другой стороны, их помощь была для меня унизительной. Меня сгубила собственная непомерная гордыня! Когда я нашла в себе силы вернуться… Они уже ушли. Я металась по окрестностям, пытаясь напасть на след, спрашивала всех, но никто ничего не знал. Никому не было дела до небольшого безымянного поселения в устье Лима! Людей интересует только то, что происходит с ними в их маленьком придуманном мирке! Это место не дает мне забыть то, что забывать нельзя. Я ответила на твой вопрос? Мальчишка, подумав, кивает и усаживается на кровати поудобнее. Он выглядит сейчас совсем маленьким и беззащитным. — Сколько тебе лет? — вопрос вырывается помимо воли. — Мне тринадцать! — раздувшись от гордости заявляет этот ребенок. — И почему ты напросился ко мне в попутчики? — Я потерялся! Увидел Вас и подумал, что Вы обязательно выведете меня к людям. А там уж можно попросить кого-нибудь проводить меня до Рохана. — Мальчика явно задевает необходимость признаться в том, что он не смог выбраться сам. — Потерялся, значит? Ну, когда найдешься, потрудись вернуть долг. Можешь не искать. Я провожу тебя. Мой неожиданный попутчик откидывается на подушку, возится еще с минуту и потом засыпает, сморенный трудным днем. А я еще долго сижу на жестком стуле у окна, рассматривая запорошенную улицу, и пытаюсь выкинуть из головы сгоревший дом, мертвую собаку, собственное пугающее одиночество и целых два года жизни, о которых я не сказала сегодня ни слова.