Звездный демон

Когда совет был завершен, Менес сделал то, о чем вспомнил только по его завершении. Он отправил вестника к своим родителям. Конечно, глубоко в сердце Менес ни на миг не забывал о них… о матери… но это было так больно, так страшно: узнать об участи Сит-Ра и Нефертари. Богоподобный царь, ожидая возвращения вестника, скорчился на полу в опустевшем зале, закрыв лицо руками, – точно ребенок, встретивший хищного зверя и надеющийся, что чудовище исчезнет, если он перестанет смотреть… Менес всхлипывал. Киа тоже оставила его, и царь был рад. Киа не видела, что делается с ее повелителем. Хотя именно сейчас он так хотел бы прижаться к ее груди, чтобы она утешала его, подобно матери… Торопливые шаги, стук и звон браслетов – вестник возвратился и пал ниц. Менес вскинул голову и уставился на слугу расширенными глазами; он утер щеку, на которой остались черные разводы. - Что?.. - Великий Хор, - начал вестник, поднявшись с пола только на колени и потупив глаза. Менес схватил себя за волосы. - Мои родители… Слуга кивнул и опять горестно и бессильно простерся ниц, как будто мог этой покорностью уменьшить скорбь повелителя. Менес несколько мгновений смотрел на смуглую спину, на которой лежал серебряный амулет, - а потом сам простерся ничком и глухо зарыдал, вцепившись в подушки. Он не заметил, как вестник вышел, а может, выполз прочь, стараясь производить как можно меньше шума. Посланный Менеса радовался, что его царь не видел того, что видел он, - своего разоренного дома, в котором не осталось ни души. Ра жестоко отомстил изменнику, нанеся ему сердечную рану, от которой не может быть исцеления. Киа пришла к мужу позже, когда уже совсем стемнело, - вечером того самого дня, когда они одержали величайшую победу. Она чувствовала, что следует дать мужу пережить первое горе в одиночестве, - несмотря на потребность в утешении, Менес прежде всего великий царь, который потом не простит ни ей, ни себе, что его застали в неподобающем виде: плачущим, как дитя, катающимся по полу и проклинающим свое зловонное имя… Когда Киа увидела повелителя, он все еще плакал, но теперь был почти спокоен – сидел понурившись на полу и щипал подушку. Царица подошла к Менесу и опустилась рядом на колени. Он не поднял головы, как будто не заметил жены. Тогда Киа подалась к мужу и обняла его за шею; и Менес крепко прижал ее к себе, раскачиваясь вместе с ней и всхлипывая. - Я убийца моей матери, - прошептал молодой победитель. – Ра убил ее и моего отца, когда я бежал… О, что мне делать, как жить? Киа так крепко сжала мужа в объятиях, как будто хотела принять в себя яд, скопившийся в его груди и изливавшийся жгучими слезами. - Нужно жить, - прошептала она. – Нужно, великий царь. Войны всегда ужасны, любимый, а ты… Она сжала безвольные ладони Менеса и, отстранившись, посмотрела в его вымазанное краской и слезами лицо. - Ты выполняешь свое предназначение, - сказала Киа, повысив голос. – Слышишь ли ты меня?.. Такова была твоя судьба! Быть может, твой отец сам пожертвовал жизнью для тебя, отказавшись тебя разыскивать!.. Менес притих. - Вот как? Киа кивнула. Менес завел за ухо волосы. - А мать?.. - Ты думаешь, что она не пожертвовала бы жизнью для сына? – отозвалась Киа. Менес поник головой. - Все равно это я убил их… Этому не может быть оправдания… Киа снова обняла его, ничего больше не говоря, и заплакала вместе с ним. Они долго облегчали грудь в объятиях друг друга, эти боги и повелители мира. И если кто-то из людей, принявших их власть, что-то услышал или увидел – он промолчал и ничего не сказал другим, и сам с собой тоже об этом более не говорил. Менес и Киа легли вместе, в своей царской опочивальне, но не для любви – а просто затем, чтобы ощущать друг друга рядом. Менес заснул, прижавшись к Киа, как к утраченной матери, а Киа не спала. Она думала о своих родителях. Как она хотела бы разыскать их и привезти во дворец! Неби и его жена должны были уцелеть – если за прошедшие годы их не убила старость или моровое поветрие: болезни далеко обходили дом Ра, но не щадили его рабов, удаленных от двора. "Но вынесет ли Менес то, что мои родители живы, если я разыщу их и он будет каждый день видеть их перед глазами?" Если это причинит царю боль, Киа согласится даже на то, чтобы ее отец и мать поселились не во дворце, а в своем старом доме. Но только рядом с ней. "Теперь я хотела бы родить Менесу дитя, - подумала царица. – Но способна ли я на это, как оказалась способна стать его соратником и советником?" Киа прижала к себе мужа, казавшегося во сне гораздо моложе и беззащитнее, и поцеловала его спутанные длинные волосы. "Не отошлешь ли ты меня от себя, Са-Ра, если я окажусь бесплодной?" Менес вполне был способен на это. Уже изменивший один раз, пусть даже демону, лгавший врагам и союзникам… почти утративший веру, кроме веры в себя… "Он верит и в меня, - подумала Киа. – Я – богиня, я – Маат, которой подчиняется все, и даже солнце… Вот так, господин мой". Великая царица еще раз поцеловала мужа и, прижавшись к нему, закрыла утомленные глаза. Наутро Менес был по-прежнему подавлен, как будто вдруг ушла вся радость от победы. Едва ли следовало ожидать другого – Менес, несмотря на свои победы, свои необыкновенные дарования, ум и силу, был только человек, молодой человек, с корнем вырвавший себя из родной земли… чтобы создать заново себя, свои верования, обрести другую опору. Его уверенность в себе была подорвана внезапно и безжалостно. Менес был не Ра, живший тысячи лет и переживший столько потерь, сколько хватило бы, чтобы сломить тысячи смертных, чей век был так короток. Киа завтракала вместе с мужем: никого больше он не хотел и не мог видеть. Киа не решалась заговорить с Менесом о своих родителях… просто сидела рядом с ним, давая ему силы своим сочувствием. - Я увековечу их, - вдруг сдавленно сказал царь. Киа вздрогнула. - Что ты говоришь? - Моего отца и мать. Прежде всего – мою мать, прекрасную Нефертари, - произнес молодой бог. – Я выбью ее имя на мраморной стеле и водружу эту стелу в храме Ра. В самом святилище!.. - Тише! – воскликнула Киа, видя, как муж весь вспыхнул, сжав кулаки. - И статуи, - продолжал Менес. – Я хочу, чтобы мои родители вечно жили в своем образе, и прикажу мастерам Ра изваять их в самом твердом черном камне. Им будут поклоняться, как богам! Я прикажу!.. "А тебе?" - подумала Киа. Несомненно, Менес намеревался подобным же образом обессмертить и себя, и свою царицу – теперь, когда такая мысль уже пришла ему в голову. Сколько же труда простых людей на это пойдет? Но царь сейчас не думал о простых людях. После завтрака Менес вознамерился отправиться в родительский дом. Киа не могла предоставить его самому себе во время такого печального путешествия и вызвалась сопровождать повелителя. Менес принял ее предложение с молчаливой благодарностью. - А твоя гвардия? – напомнила Киа. Менес усмехнулся почти презрительно. - Я никого здесь не боюсь. Вдвоем победители покинули дворец, не сказавшись никому – кроме стражника, стоявшего в карауле у дверей, который не посмел их задержать. Они прошли по улицам, миновали пустую площадь перед храмом… город казался нежилым. Люди все еще боялись высунуться из домов. Какой-то горожанин попался царственной чете навстречу и поспешно упал носом в пыль… - Вот видишь? – Менес посмотрел на жену со спокойным презрением. На того, кто преклонился перед ними, он даже не взглянул. – Чего нам здесь бояться? "Ты просто еще слишком молод, - подумала Киа. – Враги нападают не только в бою и сражаются не только лицом к лицу". В своем пустом доме Менес задержался надолго. Он медленно, с мучительной болью, выражавшейся и в лице его, и даже в поступи, обошел комнаты; опускался на колени и утыкался лицом в дорогие с детства вещи… садился в кресла, в которых сиживали мать и кормилица… Киа глотала слезы, глядя на это. Потом царь, не сказав ей ни слова, направился обратно во дворец. Киа уже забеспокоилась – сможет ли он сейчас удержать бразды правления? Способен ли думать о том, что никак нельзя отложить? Ведь они могут потерять все!.. В коридоре дома бога Менес столкнулся с одним из своих воинов. Тот отскочил и поспешно склонился перед ним. - Прости, повелитель! - Где ты был? – мрачно спросил Менес, хотя с большим правом такой вопрос его люди могли бы задать ему самому. Как мог он бросить их в эти важнейшие часы? - Я побывал дома, царь, - ответил солдат, вернее – офицер; услышав, каким тоном это сказано, Менес быстро поднял голову. - И что же? - Моя мать и старший брат умерли, - ответил воин, глядя в землю. – У меня больше никого не осталось. Губы Менеса дрогнули; и вдруг он быстро и горячо обнял офицера. - Терпи! Укрепи свое сердце и молись!.. - Да, царь… Когда Менес выпустил его из объятий, воин отвернулся, чтобы скрыть слезы. Менес же вдруг стал каким-то одухотворенно-спокойным, точно понял для себя что-то важное и утешительное. - Иди и передай остальным мой приказ! – повелел он офицеру. - Всем, сколько ни есть, собраться в тронном зале! Воин отбил поклон и быстро ушел. Когда все собрались, Менес прежде всего спросил – сколько из них отлучалось из дворца, чтобы повидаться с семьями. Воины пришли в замешательство: такого разрешения им не давали. Но Менес уже и сам видел, кто уходил домой… по лицам. - Тем, кто еще не виделся с родными, даю такое дозволение, - ясным голосом сказал молодой царь. – Тем же, кто уходил без приказа… - Впредь за такое будет следовать кара! – вдруг воскликнул Менес, встав во весь рост и сверкая глазами. – Вы подчиняетесь мне как военачальнику, вы приняли меня своим царем – а мои воины должны быть послушны мне, как корабль кормчему, как парус ветру! Все слышали?.. Люди виновато опустили головы. Менес видел, что некоторые из них плачут… от стыда и горя. Он был не одинок в своем несчастье. - Мое сердце скорбит вместе с вами, - дрогнувшим голосом сказал Менес. – Знайте, что у меня умерли отец и мать… и когда я услышал об этом, мне показалось, что лучше бы мне быть нерожденным… Все воины теперь слушали его. Менес умел завладевать вниманием людей. - Но я верю, храбрые мужи… знаете ли, в чем моя вера? - В чем? В чем? Люди приподнимались, едва дыша, как будто слушали пророка. - В том, что за смертью есть другая жизнь, а эта жизнь – только ее преддверие, - твердо проговорил царь. - Но почему? – осмелился спросить кто-то. Менес улыбнулся; это была скорбная улыбка, но за нею угадывалось величие ощущавшейся молодым повелителем правоты. - Потому, мой друг, что иначе эта жизнь была бы слишком жестока, а справедливость – недостижимой мечтой, - сказал он.