Будь моей силой, стань моей слабостью

      Пролог       Девушка двадцати лет, волосы чёрные, неровно острижены. Глаза зелёные. Рост шесть футов. Пропала вчера, между 18:25 и 19:10. Проживала в доме №27 по Бромптон-Роуд, исчезла во время неожиданно начавшегося пожара. Возможно, пострадала и нуждается в помощи.       Всем, кому что-либо известно о местонахождении Сьюзен Пэвенси, просьба сообщить по указанному адресу. Сьюзен, милая, если ты читаешь это, пожалуйста, вернись. Мы беспокоимся за тебя.       

Джуди Сандерсон. Слоун-стрит, дом № 14, апартаменты #3.

       [Газета «Evening Standard», номер от 22 августа 1949 года. Колонка «Пропавшие без вести»]                     Задолго до этого              1.       Сражайся, дочь Евы. Сражайся.       Раз за разом, сколько бы ни прошло, она вспоминает ту битву. Первую. Самую страшную. Казалось, она потерялась, казалось, умерла, а родившаяся вместо неё была обречена с первой минуты в проклятой волшебной стране. Она вспоминает. И всё ещё ничего не может понять.       Что ждало ее? Маленькая девочка, которой едва-едва исполнилось тринадцать, оказалась на залитом кровью поле, где твари, даже отдаленно не похожие на людей, сшибались с другими тварями — такими же. Кентавры, гномы, фавны, волки, грифоны и химеры… Раздирая страницы сказок, которые читала на ночь мама, они лезли наружу шерстистой, крылатой, лязгающей зубами и клювами массой, и масса эта сжирала саму себя. Кричи, Сьюзен. Но, упаси тебя Лев, не убегай.       Она уже привыкла к дрожи тонкого древка под не знавшими оружия пальцами; она любит это ощущение. Стрелы летят с почти мелодичным звуком. У малышки Сью когда-то так и не получилось освоить скрипку, хотя мама и хотела, но тетива вернее струн. Каждая стрела находит свою цель. Юная Сьюзен Пэвенси ещё не великодушна. Юная Сьюзен Пэвенси учится убивать во имя Аслана.       Но детям нет места на войне, даже если кто-то почему-то перепутал детей с королями и королевами. Там, где Белая Колдунья обращает в камень одного защитника Нарнии за другим, нет места чудесам. Это не книга, Сьюзен. Вывернутая наизнанку жизнь, попытка спастись от немецких самолётов в выдуманном мире в старом шкафу. Пойми. Ты просто играешь. Проснись.       Но почему тогда ей так страшно, когда в колчане остаётся последняя стрела, а кто-то грубо хватает её за волосы и толкает на проступающую из-под талого снега траву? Это всего лишь игра, да? Она разбивает губу, и кровь мешается с землёй. Она знает, что сейчас её добьют. Это всего лишь игра, а она просто проиграла. Так хочется закричать, позвать…       — Питер!       — Эдмунд!       — Люси, милая, прошу, останови это. Я верю тебе, шкаф это не просто шкаф, но давай не будем больше в это играть!       У твари, нависшей над ней, пылающие глаза и клыкастая морда, тянутся нити липкой слюны. Когти ранят кожу на голове, скользят к шее, собираясь сжать, переломить. Сьюзен хрипит и всё равно вырывается. Тварь не знает, что убивает королеву; ей не нужно этого знать. Прощай, Сьюзен. Королева, так и не увидевшая своего трона, тебе вырвут позвоночник, как поступают лишь с самыми сильными. С теми, кто может однажды… восстать?       На мгновение ей удаётся поднять подбородок от земли — она уже не ищет своих братьев и сестру, взгляд, безумный и обессмысленный, судорожно зовёт Льва и не находит. И всё же… Лев рядом. Сквозь пелену боли она слышит его рык и ей кажется, будто в ледяном небе над полем боя взрываются тысячи ярких солнц. А потом…       … Незнакомец соткан из пламени. Каждая черта лица, длинные волосы, кривая сабля, похожая на арабскую, — огненные росчерки. Сьюзен не успевает подумать, что раньше не видела в Нарнии подобных созданий, она успевает только закричать — а Огненный, как она назвала его, обрушивается на врага. Клинок пляшет в воздухе. Не проходит и мгновения, как сиплый крик боли сменяется булькающим хрипением, а когти на шее королевы Нарнии разжимаются. Тварь шатается, что-то выхаркивая и захлёбываясь. Красное и горячее капает на сжатые кулаки девочки.       Когда, кашляя, Сьюзен садится, рядом лишь изрубленный труп, источающий мерзостный запах. Шерсть на широком загривке едва заметно колышется от ласкового весеннего ветерка. Никакого незнакомца, только выжжена трава там, где он стоял, — как проклятым кругом выжжена. Сьюзен задерживает на этой черноте взгляд, почти тонет в ней. Звуки вокруг становятся ещё громче и пронзительнее, а потом…       Потом Сьюзен снова видит Льва, поднимающего окровавленную морду от Ведьмы. Кажется, будто на секунду она ловит в Его взоре то, чего там быть совершенно не должно, но тут же Аслан вскидывает голову и рычит. Битва окончена. Эдмунд ранен. Спотыкаясь, Сью бежит к нему. Она проклинает глупую игру. Проклинает уже теперь.       Когда она проходит мимо Аслана, тот долго и пристально смотрит на неё, но она делает вид, что не замечает. Она не спросит ни о скорби в Его глазах, устремленных на убитую Белую Колдунью, ни об Огненном — ведь она уже не помнит даже черт его лица.       И не вспомнит ещё очень долго.       Радуйся победе, Сьюзен, оплакивай мёртвых. Слёзы — вода. Смоют огненный облик. До поры-до времени.              2.       Смерть — это только начало. Не забывай об этом, страж гробниц.       Но до сих пор он не понимает, почему тогда смерть лишь мягко задела его по щеке соколиным крылом. Казалось, его имя уже было высечено в списке обреченных. Ардет Бэй.       …Щелчок последнего расстреливаемого патрона невозможно перепутать со звуками всех предыдущих. Уже стоя в проёме погребального зала и сжимая оружие, он знает: лента пуста. Обернувшись, натыкается на тусклое золото и испуганный, полный сомнений взгляд. Священная книга Амон Ра в руках у О’Коннела, а значит… Кажется, это будет быстрая смерть. И хорошо, что тебе некогда подумать, что её бы не было, если бы при первой встрече близ Хамунаптры ты застрелил американца.       — Спаси её. Уничтожь чудовище!       Ардет больше не оборачивается, зная: американец сделает так, как он велел. Может быть, у О’Коннела не хватило рассудка, чтобы удержать глупую белую женщину от чтения древних заклинаний, но теперь он дорого даст за её жизнь. Да и за свою тоже.       С чавкающим звуком приклад врезается в рыхлую плоть, вторая рука привычно тянется к сабле — оружию, может, менее смертоносному, чем огнестрельное, но более верному. Ардету не привыкать биться с тремя противниками, с четырьмя, с пятью. Даже когда их десять и от смрада разложения становится почти невозможно дышать, когда они волокут в темноту узкого коридора, он снова и снова обрушивает удары — привычные, рефлекторные, как дыхание.       Уже дважды его задевали клинком, и трижды он оказывался почти загнан в угол. Но Ардет не сдастся: слишком хорошо помнит лица всех, кто за такое короткое время отдал себя в жертву. Особенно ярко — доктора Теренса Бэя, хранителя музея, самого верного из всех, кого он знал. Поклявшегося десять лет назад никогда больше не прикасаться к оружию и нарушившего сегодня клятву. Ради Ардета и проклятых чужаков.       Сознание пустеет, наливается тяжелым сумраком. Грохот взрыва, которым О’Коннел отрезает путь за собой и Джонатаном, едва слышен. Ардету кажется, что руки превратились в камень, — так окостенели пальцы, фаланги давно сбиты. Шипение, рычание, собственное хриплое дыхание и пелена перед глазами — всё это кажется кошмаром… Но это явь.       Снова он чувствует, как приклад рвут из рук чужие, состоящие из хрупких костей и перегнивших сухожилий руки. Чувствует усиливающийся запах смерти. Неосторожно пропускает бросок очередной твари и отлетает к стене. От удара затылком темнеет в глазах, Ардет падает на колени, роняя винтовку и уже понимая, что едва ли поднимется. Они очень близко: слышно, как копошатся скарабеи в прогнившем нутре. Ардет не пытается отступить, лишь упрямо сжимает пальцы на рукояти сабли — пока не перестаёт ощущать их. Последним ударом уничтожит ещё хотя бы одного. Но…       Первое, что он ощущает ещё до того, как появляется она, — лёгкое дуновение. Ветер не пустынный, из каких-то других земель, которых Ардет никогда не видел, — земель, где деревья всегда зелёные, а свежий воздух остр как клинок. Мысль быстрая и странная, он принимает её за морок, а потом…       Она сама — ветер. Ветер в каждой тонко-неразличимой черте лица, ветер — распущенные длинные волосы, ветер — плащ за узкой спиной и дрожащая на тетиве стрела. Девушка стреляет лишь трижды, очень быстро, так, что он на миг зажмуривается от головокружения. Ему кажется, он слышит смех, а ещё отдаленный рык какого-то зверя.        Когда он открывает глаза, коридор пуст. Жрецы Имхотепа мертвы — и что-то подсказывает, что больше они не поднимутся, несмотря ни на какое проклятье. Ардет шатко поднимается с колен, хватается за стену. Что-то изменилось в воздухе, что-то почти неуловимое. Нет никакой незнакомки. Но чужой, далекий ветер по-прежнему невесомо касается окровавленного, разбитого лица.       …Вскоре проклятье снято. Он уезжает от погребенной под песком Хамунаптры. Путешествие долгое, до ближайшего поселения день пути. Когда на пустыню спускается ночь, к Ардету снова приходит прохладный ветер, но он не похож на тот, другой.       Ты был сегодня героем, рыцарь песка. А теперь иди изабудь незнакомку. До поры-до времени.