Будь моей силой, стань моей слабостью

      1.       У Сьюзен Пэвенси есть теперь отличный дом, где она может устраивать все те вечеринки, о которых мечтала, когда слышала строгое: «Твоей младшей сестре нужно готовиться к новому семестру». Младшей сестры больше нет. Нет и двух братьев. Нет мамы, нет папы, а дом остался. Жаль, Сьюзен больше не мечтает о вечеринках.       Каждое её утро — маленький поединок с собой и пустотой, вокруг и внутри. Сью открывает глаза, видит белый потолок и слышит в стуке веток за окном: «Нарния умерла». Некоторое время Сьюзен лежит — приподняв руки, скользит пальцами по своим растрепанным волосам. Всё так же смотрит в потолок. Постепенно, звук за звуком, изгоняет из сознания глупую жалобу, прошептанную деревьями. И только тогда встаёт.       Дождливое невзрачное лето бежит к концу, скоро сентябрь, а значит, Сью вернётся в свой университетский городок. Мамо-папины друзья, сочувственно хмуря брови, обещают, что там ей будет полегче. Отвлечёшься, милая, забудешь весь этот кошмар, ты такая умница, ты должна сражаться за себя. Но дело в том, что Сью ещё не совсем уверена в том, что она хочет «полегче». Она не знает, чего хочет, но скорее всего, ничего. Сьюзен Пэвенси в последнее время немножко безумна и немножко мертва. А иногда с ней происходят странности, совершенно не подходящие такой трезвомыслящей юной леди, изучающей на своем курсе преимущественно самую приземленную, реалистическую литературу.       Когда она ложится спать, ей чудится, будто над постелью её сидит или большой золотистый лев, или мужчина с рыжеватыми волосами, такими же пышными, как грива Льва. Когда это случается, бывшая королева Нарнии, Сьюзен Великодушная, отворачивается к стенке — и от Льва, и от мужчины. Хотя она его помнит. Аслан, воображаемый приятель Люси, а заодно и ещё половины человечества… Тот, кто забрал их всех. Тот, кто выгнал её из Нарнии. Из несуществующей Нарнии. Не правда ли?       А когда, проснувшись, встав, расчесавшись и одевшись, она подходит к зеркалу за последним штрихом — накрасить алым губы — ей видится тонкая женщина, белокожая и черноволосая, с губами такими же яркими, но без всякой помады. Женщина молчит, глаза её, серые и светлые, говорят: «Дочь Евы, держись». Сьюзен знает и женщину тоже. Джадис, вроде одна из воображаемых подружек Эдмунда, и что только забыла здесь? Они ведь придумали, что Аслан её убил, ещё когда только начинали играть… правда? От неё Сью не отворачивается. Никогда.       Сегодня Джадис не было. И Аслана тоже. В доме Сью совсем одна, медленно курит тонкую едкую сигарету, глядя в окно. Чашка с остывающим чаем стоит на столе возле расслабленной ладони. Пар скользит завитками в душном воздухе и смешивается с дымом.        Мамо-папины друзья уже не боятся оставить Сьюзен одну, она вспомнила про то, что нужно хотя бы два раза в день есть, а иногда — выходить на улицу. Мамо-папины друзья говорят: «Кризис миновал». Какой кризис? Сьюзен только усмехается. Она же такая умница, какой у неё может быть кризис? Кризисы похоронены на Хайгетском кладбище. Вместе с Нарнией.       Окурок падает в пепельницу. Только третий за утро, для неё мало, но больше не хочется. Сьюзен снова смотрит на ветки за окном, на влажные от прошедшего дождя листья, шлёпающие и царапающие по стеклу. Она не отвечает на телефонные звонки и не собирается выходить из дома. Она в ожидании чего-то, чего не понимает сама. А впрочем… непонимание уходит почти сразу после последних завитков пара. Чай остыл, а к козырьку крыльца подъезжает грузовой фургон, вместе с ним — маленький юркий фордик красного цвета.       Из фордика слишком резво для своего веса выпрыгивает усатый господин. Живот его обтягивает серый сюртук с крупными пуговицами, старомодный, но вполне подходящий к таким же нелепым остроносым туфлям. Сьюзен ничего не слышит через окно, но она уверена: туфли скрипят. Мерзким таким звуком, от которого хочется спрятаться. Скрип туфель похож на свист падающих немецких бомб.       Тучный господин вертит маленькой лысеющей головой, упирается взглядом в табличку на доме и чему-то кивает. Еще тремя прыжками он преодолевает ступеньки, а через мгновение дверной звонок издаёт низкий простуженный звук. Сьюзен медленно поднимается. Идёт вниз.       Она уверена, что толстяк просто ошибся или же что он какой-нибудь очередной друг отца и пришел соболезновать, не более. Но мистер Крипенс соболезнует не сразу. Сначала он, убедившись, что перед ним Сьюзен, оживленно трёт маленькие пухлые ладони и кивает:       — Вы остались последняя. Принимайте имущество.       Мистер Крипенс какой-то очень быстрый, на вопросы бывшей королевы Нарнии он отвечает так, что она тут же забывает ответы. Он, получив согласие, — или же полсогласия, потому что Сьюзен ничего не поняла, — взмахивает своей упитанной рукой, и два крупных парня уже тащат что-то из фургона, что-то, накрытое то ли огромной простынёй, то ли просто куском полотнища.       Это ставят у голой стены в гостиной. Потом приносят небольшие, чем-то забитые ящики. Почему-то Сью смотрит только на тот, первый, громоздкий предмет — ей видится что-то знакомое в угловатых очертаниях, но потянуть за белый край ткани она не решается. Ей объясняют что-то про неофициальную часть завещания, про доли и очереди, про последнюю волю — чью, какую? Вручают конверт с письмом. И снова поток слов. Крипенс торопится, у него ужин с дочерью и её женихом, красавица, как вы, Сьюзен, ах, как жаль, примите от всей души соболезнования, знаете, профессор очень вас любил.       Наконец всё исчезает — и толстяк в сюртуке, и фордик, и фургон. Сьюзен, полуоглушенная, закрывает дверь и подносит ближе к глазам конверт, чтобы увидеть на нём знакомое имя и в первый момент с отвращением бросить на стол, как лягушку или змею. После этого она стремительно подступает к завешенному предмету и наконец сдёргивает полотно. Как... в детстве. Однажды. Не здесь.       Звук — вкрадчивое шуршание. Ткань соприкасается с полированным деревом стенок и опадает белой грудой, похожей на сугроб. Двадцатилетняя Сьюзен Пэвенси стоит перед старым шкафом, древесина которого до сих пор пахнет яблоком. Или ей кажется?..       Первое желание — сейчас же позвать кого-то. Чтобы эту мерзость унесли и выбросили. Конечно, в шкафу ничего нет, никакой Нарнии, но ведь такому старью всё равно не место в доме! И уж точно она не будет ничего там хранить, потому что… а почему?       Сьюзен отступает, возвращается к столу, берёт письмо. Мнет его в руках с полминуты и наконец решительно вскрывает конверт, чтобы увидеть косой узкий почерк и прочесть.              Дорогая Сьюзен.       Лишь обстоятельства вынуждают меня писать тебе, и я не расстаюсь с некоторой надеждой на то, что моему душеприказчику не придётся отправлять это письмо. Впрочем, на всё воля Льва, а я не могу оставить без внимания странную тревогу, которая не отпускает меня с тех пор, как нынешний нарнийский король позвал всех нас на помощь.       Нет, Сьюзен, я не боюсь вернуться в ту прекрасную страну, которую ты отвергла, и умереть за неё. Я сделаю это сотни и тысячи раз, но всё же… а впрочем, ты юна, и едва ли тебе удастся пока понять то чувство, какое охватывает человека старого, когда он понимает, что путь его был длинен и приближается к логическому своему завершению. Так или иначе, я перехожу к самой сути, дабы не тратить слишком много твоего времени, которое ты наверняка мнишь драгоценным.       Итак, завтра я уезжаю в Лондон, чтобы встретиться с твоими братьями и пуститься в новое опасное, несолидное для моего возраста и ненастоящее с твоей точки зрения путешествие. И если случится так, что из него я уже не вернусь, прими ту скромную вещь, что я завещаю тебе. Уверен, ей найдётся место в твоём доме.       Ты можешь продолжать отрицать тот факт, что за створками этого шкафа скрывается удивительнейшая из дорог, но ты ведь не станешь отрицать, что с ним связаны многие драгоценные воспоминания твоего детства? Можешь звать их невинными играми и заблуждениями, но уверен, что они еще хоть немного дороги тебе. А если обстоятельства сложатся так, как и подсказывает мне моё старое сердце, то станут ещё дороже. Прощай, Сьюзен. И помни, тот, кто однажды правил Нарнией, останется королём. А если дверь в Нарнию для него закрыта, он найдёт и другие миры.       

Проф. Дигори Керк,       Лорд и Друг Нарнии

             Надменный и претенциозный тон письма поднимает в Сьюзен волну яростной тошноты. Он и сейчас презирает её, даже оказавшись на том свете, чёртов старикан. И это наследство — последняя издевательская насмешка. Зачем, почему, какая глупость! Нелепость…       Сьюзен бросает письмо и возвращается к шкафу. Смотрит на него молча, потом трогает ручку, совсем осторожно. Гладкая, полированная. Тёплая. И вполне обычная. А ещё её часто касалась маленькая ладошка Лу. Этой мысли Сьюзен невольно улыбается. Но тут…       Тёплый ветер. Слишком тёплый для этого дождя. Да и может ли ветер дуть из-за приоткрытой дверцы шкафа?       Сьюзен отступает. Но ветер всё ещё здесь. Он прокрадывается в комнату и играет с занавесками, салфетками, волосами Сью. Это не ветер Англии, но… это и не ветер Нарнии. Уголком разума она чувствует: нет. Скорее его можно было бы принять за ветер Тархистана, если бы…       — Чушь!       Она говорит это сама себе. Тархистана нет так же, как и Нарнии. И нет никакого ветра. Спеша удостовериться в этом, она распахивает дверцу шкафа настежь, видит гладкую заднюю стенку и кусок хозяйственного мыла на полу. И тогда наконец успокаивается. Конечно, ей лишь показалось.       Остаток дня проходит пусто и никак. Сью пытается читать, но что-то отвлекает её, беспокоит. Маятник часов раскачивается слишком шумно, шумят и ветки, а вновь накрапывающий дождь вызывает ещё большую тоску. Сьюзен посматривает на снимок своей семьи. Старый, довоенный ещё, в дешевой рамке из дерева. Мама улыбается и Люси тоже. Улыбается она сама. Показывает дырку вместо выпавшего молочного зуба Эдмунд. Сью отворачивает фотографию лицами вниз и опять склоняется над книгой. Нет, сегодня ей не удастся почитать.       За окном ещё даже не успевает потемнеть, когда Сьюзен Пэвенси ложится в постель. Она всегда засыпает в одной позе — на боку, согнув правую ногу и завесив лицо волосами. Привычка из детства — чтобы тревожные отблески прожекторов с улиц Лондона не били в глаза. Прожекторов давно нет, а привычка осталась. Сьюзен обнимает подушку крепче и неожиданно снова чувствует прикосновение тёплого ветра. Пустынного ветра.              У незнакомца есть сокол. Откуда-то она это знает. Точно знает, что сейчас он глядит в небо, провожая именно его. Медленно делает жест, который отдаленно похож и одновременно совсем не похож на крестное знамение — прижимает руку к груди, ко лбу и, наконец, прощально взмахивает. У него смуглая кожа, на тыльной стороне запястья какой-то вытатуированный рисунок. Чёрные треугольники.       Незнакомец в молчании стоит на большом песчаном холме, а за его спиной неподвижно замер двугорбый верблюд. Незнакомец разворачивается. Подходит и гладит его морду, что-то шепча. Верблюд довольно жмурится.       Любит животных… Сьюзен вспоминает, как сама ухаживала за своей лошадью. Там, в Нарнии. У неё ведь была прекрасная белоснежная кобыла, которой очень нравился размоченный хлеб. Ливи. Ливи не была разговорчивой, как и сама Сью… но Ливи была верной и храброй. Как же Сью было больно, когда горные великаны…       Осознание, резкое, как пощёчина, заставляет сжать кулаки. Не было никакой Ливи. Не было никакой Нарнии.              Сьюзен просыпается и злыми, мокрыми от слёз глазами смотрит в темноту. В комнате душно. Пустынный ветер остался с незнакомцем из сна.              2.       Прежде он не видел создания столь прекрасного. Королева — а никем другим она быть просто не может быть — не похожа ни на одну из женщин, которых он знал в своей жизни. Он не может оторвать от нее глаз.       Она ещё недавно была ребёнком, едва ли ей больше шестнадцати лет. Она черноволоса, как и весь его народ, но кожа молочно-бледна, а глаза цвета травы в редких оазисах. Она стоит перед высоким серебряным зеркалом, в то время как маленькая девочка зашнуровывает на ней платье.       — Вы рассеянны сегодня, королева Сьюзен. Что-то печалит вас?       Голос низок и хрипловат. Служанка оказывается вовсе не девочкой, а карлицей, об этом не трудно догадаться по широким костям и сформировавшемуся телу. Но выражение глаз — живое и участливое — не вызывает отторжения.       Голос той, кого назвали Сьюзен, похож на тихий звук речного потока — лишён легкой невинной звонкости, но мелодичен и мягок:       — Я видела кое-что во сне.       — Что, ваше величество?       — Мою жизнь, Нимиронда. Мою старую жизнь. В том городе, где жили только сыновья Адама и дочери Евы.       Карлица отступает, и Сьюзен оглядывает себя, наклоняя голову к плечу. Перекидывает через плечо прядь волос, в которую вплетена нитка жемчуга, и гладит её пальцами. Во всей властной, гордой фигуре проступает что-то, чего он не ждёт. Слабость. Слабость, от которой ещё острее становится красота. Неосознанно он шагает вперёд, отступая от полога широкой постели.       — Вы скучаете по старому дому? Вы… хотите оставить нас?       Служанка испугана так, что роняет на пол ночную сорочку и гребень, тут же поднимает и, выпрямившись, начинает быстро-быстро говорить:       — Вы, ваша славная сестра и доблестные братья… ведь не оставите нас? Вы не хотите этого? Вы ведь… любите свою Нарнию?       В зеркале — лицо королевы Сьюзен. Каждый вопрос для неё подобен удару плети. Он подступает ещё на шаг, отражается в стекле, но его не видят.       — Люблю. Всем сердцем. — На губах болезненная улыбка. — Что ты… конечно, мы не уйдём. Я закончу без тебя, помоги королеве Люси.       Карлица скрывается за широкими двустворчатыми дверями. Сьюзен смотрит на себя в зеркале и вдруг прикрывает руками лицо. Без единого звука. Ардет подходит почти вплотную и дотрагивается ладонью до её плеча. Он не чувствует тепла кожи. Она не ощущает касания. Через полминуты поднимает глаза и улыбается отражению. Она королева. Да. Теперь он уверен в этом точно.              Сегодня в Лондоне он сорвал со стен три своих портрета. Его голову оценили в «десять тысяч золотых чаш». Портретов было слишком много, и он перестал смотреть на них, надёжнее прячась под капюшоном и пересекая немой город. Здания, некогда утопавшие в характерном для этой островной земли тумане, теперь присыпаны песком. Песчаные ветры всюду — от Сахары до самых холодных стран.       Ардет Бэй знает, что бойня никогда не изгладится из его памяти. И что имя каждого из тех, кто пал, — а их были тысячи, — должно быть отомщено. Но даже собственные раны ещё не зажили до конца, хотя он давно переносит их на ногах. Предводитель некогда сильнейшей армии рыцарей-маджаев стал одним из немногих выживших, его вынесли на себе самые верные, когда песок, содрогнувшись, извергнул третью волну Воинов Анубиса. Волна уже была ведома рукой древнего жреца Имхотепа. Со дня гибели Царя Скорпионов прошло четыре месяца, и ровно столько убийца фараона Сэти властвует над планетой. Ардету же кажется, будто власть вечна.       Дружественная пустыня, некогда служившая маджаям домом, превратилась в запретное, гиблое место. Воскресшая из песков Хамунаптра стала резиденцией нового владыки мира. Сюда он увёл и тех мировых правителей, кто смиренно преклонил перед ним колени.       У всех войн, когда и как бы они ни вспыхнули, есть общая черта: те, на кого они обрушиваются, в первые же дни делятся на сдавшихся и сражающихся. Армии людей в большинстве своём уже проиграли. Ардет знает: бои всё ещё теплятся где-то на холодном востоке Европы, на отдаленных островах океана и на родине Рика О’Коннела, в Америке. Прочие либо пали, либо сдались. Сдавшихся всё больше. Но Ардет не среди них.       То, что Джонатан зовёт повстанческим движением, не имеет ни лица, ни известных кому-либо лидеров. Оно безлико и очень подвижно, оно звериным чутьём не позволяет раскрыть себя. Почти не позволяет, если вспомнить портреты на стенах. Ардета ищут. Имхотеп слишком хорошо его помнит и слишком хорошо знает, чтобы поверить, что он умер.       Люди испуганно притихли, город кажется мёртвым, но он исполнил то, что нужно: осмотрел заброшенный склад, с которого они смогут взять оружие. Его тайно приготовили те, кто ещё на их стороне, кто верит, что древнее чудовище можно уничтожить. И кто готов принять болезненную казнь, если об этом узнают. А тех, кто может узнать и донести, больше. Не только люди. Крысы, скорпионы, орлы — чужие твари, которые тоже пришли в Лондон, чтобы служить ему.       Но город уже позади.       Ардет чувствует усталость, хотя и привык преодолевать большие расстояния. Его уже ждут, небольшой автомобиль темнеет среди деревьев. Успев заметить жёлтый отблеск фары, Ардет направляется туда, и вскоре его приветствуют, уперев в грудь дуло револьвера.       — Всё как надо?       Джонатан отложил свитки и книги и пристально вглядывается, не опускает руки. Ардет сдёргивает капюшон и убирает закрывающий лицо платок. Карнахен удовлетворённо кивает:       — Никаких язв и нарывов. А ну-ка, как зовут ту выдуманную девчонку, которая…       Ардет хмурится и легко ударяет кулаком по крыше машины. Джонатан удовлетворённо ухмыляется:       — Да-да, я понял, что это ты и что ты не зомби. Садись, поехали скорее.       Дом, ставший их временным убежищем, далеко за городской чертой. Он принадлежал учёному по фамилии Керк, у которого маленькие Джонатан и Эвелин проводили некогда каникулы. Карнахен всегда отзывался о старике не иначе, как «чокнутый псих», но произносил это исключительно с восторгом.       Профессор исчез. Уничтожили ли его шакалоголовые или же другие приспешники Имхотепа, а может, он бежал сам — было неизвестно. Но так или иначе… большой ключ, который кто-то прислал на один из старых адресов Джонатана в Лондоне, подошёл к замку. Правда, от дома уцелело лишь одно крыло. Крыло с прекрасной библиотекой древних книг, где Карнахен и проводит теперь большую часть времени. Ищет спасение. Хотя бы самый невозможный способ победить Зверя.       Он изменился, потеряв Эвелин, Рика и Алекса. Никто из них так и не выбрался из храма Царя Скорпионов живым. Даже сам Джонатан, хмуро ведущий сейчас машину, казалось, остался там — под камнями и песком. Он был остро, болезненно привязан к сестре, как бы ни скрывал этого, а Ардет всегда с проницательностью подмечал всё, что от него скрывали. Впрочем… Карнахен отличался той же чертой, не потому ли между ними возникло что-то, похожее на дружбу?       — Так что, мой воинственный друг, сегодня у тебя снова было свидание… во сне?       Такие разговоры — единственное, что теперь вызывает у Джонатана улыбку и пробуждает прежнее неиссякаемое ехидство. Ардет лишь немыслимым усилием давит желание свернуть англичанину шею и жалеет о том, что однажды у него выпытали глупую тайну. Но вместе с тем… когда Джонатан смеётся, Ардет испытывает облегчение. Этот смех — очередная иллюзия, что что-то ещё можно изменить.       — У меня не бывает свиданий. Я лишь смотрю на её жизнь и ничего не могу сделать с этим колдовством.       — Ох, старина… — Джонатан не отрывает глаз от грязной дороги, но уголки губ уже дрожат в улыбке, — никогда не подумал бы, что несуществующая девушка может вскружить твою голову. Я был свято уверен, что ты давно обзавелся выводком детишек и примерной женой, как тебе и…       — Однажды я выбрал одиночество и никогда не жалел, — Ардет откидывается на спинку сидения и тоже смотрит вперёд. — А теперь не жалею вдвойне, ибо мне некого было провожать к мёртвым.       Он видит, что Джонатан кусает губы.       — Прости.       — Неважно.       Больше разговор не идёт. Джонатан смотрит перед собой, стискивая руль, а Ардет прикрывает глаза. Он не хочет засыпать, потому что знает, что этот сон будет не таким.       Девушка снится только там. В старом доме, в комнате, где стоит у стены огромный уродливый шкаф, похожий на гробницу. Он уже знает: девушку зовут Сьюзен и даже знает кое-что о её судьбе. Но ещё ни разу ему не удалось с ней заговорить. Наверно… это к лучшему. И к лучшему, что на самом деле девушки нет. Потому что в мире, который бьётся в руках Имхотепа, ардету не нужно таких привязанностей.       Дом уже темнеет впереди.