Будь моей силой, стань моей слабостью

      Во всём Египте есть лишь один город, в котором живое и мёртвое так крепко переплелись друг с другом, будто соединённые голубой лентой ― лентой великого Нила. Во всём Египте есть лишь один город, снискавший когда-то столь великую славу, а после впавший в столь глубокое, болезненное забытье. Во всём Египте есть лишь один город, который он, не привыкший подолгу задерживаться на одном месте, зовёт своим настоящим приютом. Своим домом.       И этот город сейчас спит.       Здесь развалины древних храмов тянутся на огромные расстояния, и угрюмо смотрят опустевшие глаза забытых богов, и сфинксы с выщербленными гибкими телами охраняют дороги и площади, бросая странные густые тени. Воздух здесь свеж и соткан из солнечной пыли, которой удивительно легко дышать, если со стороны пустыни не приходят самумы и хансимы… тогда дыхание становится даром, а в комнатах даже днём приходится зажигать свет.       Но в последние месяцы в Фивы ― город на восточном берегу ― редко заглядывают песчаные путники, точно они убрались в древние могилы вместе со своим владыкой Имхотепом.       В Фивах царит покой. В Фивах ещё только близится рассвет…              *       Он часто просыпается первым и тогда подолгу смотрит на неё ― она, как он уже успел заметить, не слишком любит рано вставать. Хотя в последнее время всё чаще в ней проявляется эта чисто местная, необходимая жителям жарких стран привычка ― обгонять солнце. Возможно, скоро это станет обычным, и тогда уже она будет будить его. Но пока…       Пока, открыв глаза, он может прислушаться к себе и сразу почувствовать лопатками её худые, острые лопатки. Потом медленно перевернуться и наклониться над ней, коснувшись подбородком гладких чёрных прядей, которыми она неизменно занавешивает глаза. Занавешивает, прячась от прожекторов, которых больше нет, но которые, возможно, иногда беспокоят её в снах вместе с воем тревожных сирен и криками «джимми кроу», дозорных с крыш.       …Он помнит, откуда родом эта привычка и что делали люди крыш, он знает, что за война была там, что за война вскоре будет здесь. Он понимает. И просто проводит по волосам кончиками пальцев. Она не просыпается. Только слегка переворачивается, почти упираясь плечом ему в грудь. На бледную, но уже слегка зазолотившуюся от местного солнца кожу падает свет.       Они спят спиной к спине. Всегда или почти всегда. Так было с самого начала, хотя, как ему почему-то казалось (во всяком случае, судя по Рику и Эвелин О’Коннел), у европейцев всё часто начинается со сна в обнимку. Даже слишком тесно. Вряд ли в таком положении вообще можно заснуть, особенно когда ночь душная. Впрочем… дело не в духоте.       Засыпая и просыпаясь так, он всё равно обострённо ощущает её близость, хотя они соприкасаются лишь спинами. Ощущает её всю, так остро, как только возможно. И точно знает, что она чувствует то же самое.       …Сколько прошло времени?       Иногда кажется, вечность. За которую древние стены Хамунаптры могли бы быть воздвигнуты и разрушены дюжину раз.       Иногда ― что едва ли несколько дней. Может быть, потому что в этом доме на откосе речного берега он никогда не проводил больше, чем несколько дней. Раньше.       До того, как многие храбрые воины пали в последней битве, которую выжившие между собой зовут Бойней Скорпиона и Шакала. До того, как мир покорился Имхотепу, а потом освободился из-под его владычества. До того, как стало ясно, что маджаи уже не смогут быть достаточной защитой. От огромного ордена осталась горсть.       Другие лидеры, немногие, кто выжил, говорят, что нужно обучать тех, кто моложе. Детей, братьев и даже ― пусть вопреки Аллаху, но не вопреки иным древним силам ― жен и сестёр тех, кто пал. Орден нужно воскресить, ведь немало тех, кто желает к нему присоединиться. И они займутся этим. Он ― тот, кто вёл их в прошлый раз ― тоже уже дал своё согласие.       Эта тень будущего всё же несет надежду. Да, они всё исправят. Когда мир залижет раны, когда они тоже залижут свои. А пока…       Пока вся его жизнь ― местная полиция, где вечно не хватает людей и поэтому не вызвал вопросов даже рисунок на лице. Старый дом, который многие считали заброшенным ― так редко сюда приезжали. И…       Она.              В тот день оба они, наверно, чувствовали себя как…       Да. Это лучше всего сравнить с чувствами детей, которых родители женят, когда те даже не совсем ещё понимают, что такое брак. Вот их ― едва знакомых, а то и вовсе не ― вводят в общую комнату. Говорят что-то туманное, напутствуют и наконец оставляют, чтобы девочка по древней традиции налила мальчику чай: с сахаром в знак согласия, без ― если отказывает. И вот мальчик и девочка сидят друг против друга. Смотрят, не зная, что делать. Минуту за минутой. А за окнами воет буря близящихся перемен.       …С ними было похоже. Тем более, жар болезни Ардета только усиливался, а Сьюзен едва ли успела до конца поверить, что видит его наяву. Зато у них был Джонатан. Который, правда, оглядев Сьюзен со всех сторон, произнёс:       ― Не знай я, что у мумий есть дурная привычка лезть из гробов… вряд ли поверил бы в девушку из шкафа. Пойдём, Гор, старина, им явно надо поболтать. Поворковать, если ты понимаешь, о чем я, ммм?       И он вместе с соколом собрался было удалиться, но тогда оба ― Ардет и Сьюзен ― одновременно вцепились в него мертвой хваткой. Они безошибочно чувствовали, что Джонатан Карнахен ― именно то, что обязательно должно быть поблизости в самой невероятной ситуации. Вроде этой.       И, кстати… чай там тоже был.       ― Джонатан, ― Ардет всё прислушивался к мягкому, мелодичному, очень встревоженному голосу девушки, ― вас ведь зовут так?.. Поможете мне приготовить что-нибудь горячее для… него?       Англичанин, оживленно фыркнув, сделал приглашающий жест:       ― Старый дешевый чай. Ни молока, ни печенья. Когда мир захватил разлагающийся ненормальный выродок, даже это роскошь.       Сьюзен немного остолбенела от этих слов… но, к восхищению Ардета, она прекрасно владела собой. Кивнула, улыбнулась:       ― Отлично подойдёт.       Вряд ли Сьюзен Пэвенси могла знать древнюю традицию бедуинов. Но чай всё же был сладким. Сахар где-то нашёлся.              Кажется, она чувствует укол щетины. Морщит нос, тут же слегка улыбается. Отводит с лица прядь и открывает глаза, глядя снизу вверх. Выжидательно. И, пожалуй…       ― Доброе утро, Ардет. Я снова слишком поздно?       Да, серьёзно. Действительно серьёзно, Сьюзен Пэвенси часто бывает слишком серьёзной и серьёзно относится к вещам, которые совсем этого не стоят. Он замечал это всегда, ещё когда знал её только по отрывочным снам о ней. Точно до того, как Джонатан Карнахен пожаловался однажды:       ― Она разговаривает со мной совсем как Иви, когда я виноват!       Сейчас он слабо усмехается и напоминает:       ― Я всегда говорил, что ты можешь спать сколько угодно. Тебе не обязательно…       ― В Нарнии я ведь вставала когда-то с птицами.       Он прислушивается.       ― Тут не слышно птиц. Только можно услышать, как крокодил поедает какую-нибудь из них, если повезёт.       Он произносит это тоже вполне серьёзно. Но на этот раз улыбается она. Снова. В последнее время она улыбается намного чаще, чем поначалу. Наверно…       …её раны тоже постепенно заживают.              Раны были у них у всех. У Ардета, оставшегося, как ему казалось, последним из ордена. У Джонатана, снова лишившегося семьи, даже ее подобия, которым были Эвелин, Рик и Алекс. И у Сьюзен, потерявшей свой мир… сразу два своих мира: обыкновенный и волшебный.       Но она почти не говорила об этом в те первые дни. Они вообще мало говорили.       Она бережно ухаживала за ним, хотя с ее появлением в том оставалось всё меньше необходимости: Ардет быстро возвращался к жизни просто от ее присутствия. От того, с какой легкой осторожностью она подносила к его губам чашку или убирала со лба волосы, когда жар поднимался ночью. Как шептала: «Все пройдет. Держись…». Если квохтание Джонатана раздражало… то забота королевы Нарнии успокаивала. И вскоре болезнь осталась позади.       Примерно тогда же, когда дожди вымыли из Лондона последний песок и улетели прочь.       Примерно тогда же, когда газеты снова стали выходить чаще и в них перестали говорить о шакалоголовых тварях и массовых убийствах.       И трое наконец покинули старый дом Диггори Керка.              Она касается пальцами его скулы. Проводит по коже, глядя всё так же внимательно и неотрывно. Улыбка все ещё подрагивает в уголке рта, и на это лицо ― тонкое, тоже не успевшее стать смуглым, кажущееся очень юным, ― он мог бы смотреть долго. Мысль, поначалу неотступно преследовавшая: о том, насколько они двое различны и насколько странным может показаться со стороны такой союз, ― уже давно перестала появляться вовсе.       Перестала даже до того, как он привёз её в этот город. Она сказала тогда…              ― Тебе нравится?       Он понимал, что спрашивать подобное глупо. Вдвойне, когда они уже вошли в прохладную пыльную полутьму дома, подзабывшего человеческие шаги и голоса. Втройне, потому что единственный другой вариант ― какая-нибудь из старых стоянок маджаев в пустыне, и вряд ли от стоянок вообще что-нибудь осталось теперь, когда…       Сьюзен протянула руку и стерла пыль с окна. Оттуда виднелась широкая синяя кромка Нила и силуэты домов на западном его берегу. Впрочем, дома казались призрачными, а вода ― стеклянной. Сьюзен улыбнулась:       ― Да… очень. То, что нужно, чтобы сбежать.       Произнеся это, она повернула голову. И он неожиданно остро понял, что…       ― Я ехала сюда, готовая даже к тому, что на самом деле у тебя десять жён, а живёте вы в каком-нибудь… ― она неопределенно пошевелила пальцами, ― шатре посреди пустыни. С овцами и верблюдами, с дюжиной детей, собак... И всё равно лучше здесь, чем там. Лучше.       …Да. Он понял, что она не будет скучать по Лондону. Не сейчас.       Сьюзен смотрела серьёзно, грустно, даже требовательно, и он всё же счёл нужным так же серьёзно сказать:       ― Верблюд есть. И лошадь. Но не здесь, у меня не было бы времени…       ― А жёны? ― глаза, кажется, блеснули лукавством.       Он взял её руку в свою и прикоснулся губами к тому месту, где ладонь переходила в пальцы.       ― Только ты.       Она улыбнулась и шагнула навстречу. Он подхватил её ― с удивительной лёгкостью, она, казалось, была невозможно лёгкой, ― и вечер обратился в ночь.                     Маленькая бледная ладонь в его смуглой руке, испещренной где-то шрамами, где-то ― рисунками татуировки. Эту ладонь он, перехватив, целует и сейчас, прежде чем склониться к губам. Сьюзен успевает посмотреть на часы:       ― Ты не…       ― Вечность мира и опоздание в участок не соизмеримы, ― отзывается он. ― Но я никогда не опаздываю. К тому же…       …Это лишь временно. Но он не договаривает. Сьюзен понимает и так. Тень мелькает на ее лице, оно становится непроницаемо строгим:       ― Ты же не попытаешься меня обмануть?       Он качает головой.       ― Больше нет.       ― Помни, даже моим братьям это почти не удавалось.       На этот раз он кивает, и она легко бьёт его кулаком в плечо:       ― Думаю, напоминать тебе, что я была королевой…       ― Не нужно. Я видел много особ такой крови. Вас не спутаешь с простолюдинками.       Он целует ее, но поцелуй короткий. И за ним сразу следуют слова, звучащие как-то сдавленно:       ― Просто я слишком хорошо поняла, что ты всегда был одиночкой, Ардет…       ― Так же, как и ты, разве нет?       Они всё так же смотрят друг на друга в упор.       ― Ты видел, к чему это привело. Теперь я… не смогу.       Но кажется, он знает, что сказать на это. И он произносит ― вполне искренне, снова забирая ее руку в свою и наклоняясь ниже:       ― То, что королева станет частью ордена, ― честь для ордена. Особенно такая королева.              ― Я ничего не забыла, Ардет Бэй. Ничего.       Он не знал, где, на каком рынке Фив она разыскала клинок. Но он отчетливо видел, что оружие сделано из прекрасной стали и ничуть не дрожит в тонкой руке. А ещё он видел этот взгляд, который крайне трудно стереть из памяти. С таким же взглядом она сражалась _тогда. За Нарнию. С таким будет сражаться за каждый свой мир.       ― Ты собираешься уйти с ними. С другими такими, как ты. Без меня.       Она стояла, не давая ему пройти в дом. Даже просто сделать лишнее движение, острие замерло близко, слишком близко от горла. Она была намного ниже, намного тоньше, на ней не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы боевую одежду или броню, но… как же она устрашала.       ― Habibati.       Она покачала головой, не откликаясь на ласковый зов.       ― Я знаю законы востока, Ардет, так же, как и знаю, что на большинство из них тебе плевать. Не по этим законам ты хочешь меня оставить. Ты…       ― Да.       Он ответил коротко, избавляя ее от необходимости заканчивать.       ― Ты будто не видел меня в бою. Ты будто не знаешь, что я могу…       ― Я знаю. И я не стану проверять тебя. Я просто…       ― Не станешь, потому что боишься?       Её сестру, кажется, звали Люси Отважная. И Сьюзен, которая была Великодушной, оказывается, точно так же умела подначивать. Ардет знал, как такое сработало бы с Риком О’Коннелом… и с большинством мужчин его собственного народа тоже. Даже со многими из маджаев. Но сам он был не просто мужчиной-маджаем ― он был вожаком. Не просто так.       ― Я не стану проверять тебя, потому что ты не обязана ничего мне доказывать, ― ровно отозвался он. И сделал шаг навстречу так, что острие соприкоснулось с кожей. ― И если ты желаешь…       ― Я всюду хочу быть с тобой. Даже в древних песках. Что угодно, только не ждать, потому что ты ведь знаешь, что теперь я не умею ждать ничего, кроме дурных новостей. Не умею. Вряд ли для меня может быть что-то хуже, чем ждать дурных новостей _о тебе…       На последних словах она закусила губу. Опустила оружие. И тоже шагнула навстречу. Они опять посмотрели друг другу в глаза.       ― Тогда ты не будешь ждать. Правда, тебе придётся покрыть лицо рисунком…       ― Это не помешает мне красить губы.       Они улыбнулись одновременно, и Ардет осознал, что проиграл. Осознал с облегчением. Он никогда не думал, что это будет так легко.              Она подаётся вперёд и нависает над ним. Смотрит с видимым торжеством, продолжая улыбаться. Невероятно красивая, необыкновенно уверенная и величественная. Величественная, но…       Он никогда не видел ничего столь же хрупкого рядом с собой. Ему казалось, воину не пристало позволять себе подобное. Особенно воину, за которым все время идёт смерть… а она шла. Те, кто бился рядом, не всегда оставались такими же одиночками, свои семьи они просто старались спрятать понадёжнее. Но Ардет с его проницательным умением видеть самые тайные мысли и чувства других, часто ощущал их страх. Никогда не выплёскивающийся, затаённый ужас ― вернуться не под надежную крышу, а на пепелище.       …Теперь, снова целуя Сьюзен, он точно знает, что чуть не сделал ошибку. Слабым его сделал бы не страх за нее, сражающуюся рядом, нет, а мысль, что она осталась ждать. Одна, как ждала до их встречи. Брошенная. Преданная. Ждала плохих новостей в пустом доме и дождалась их. У Сьюзен были причины не любить пустые дома…       У него тоже.       У многих из тех, кого он знал.              …Когда англичанин привел их к темному особняку О’Коннелов, Сьюзен не задала ни одного вопроса, только подняла голову. На третьем этаже за пустой оконной рамой колебались голубые занавески. Видимо, комната мальчика…       Они вошли. Дом был весь в песке и пыли, выбило большую часть стекол, а в двух местах отсутствовали двери. Какие-то вещи, видимо, вынесли бродяги и мародёры. Но в целом, дом всё ещё казался живым. Жаль только…       ― Тут так тихо без Алекса.       Джонатан произнёс это без выражения и начал подниматься по лестнице. Сьюзен смотрела вслед, смотрела понимающе и с грустью. Ардет подумал, что она могла видеть во сне то, что произошло с Риком, его женой и сыном в храме Царя Скорпионов. А могла просто ощущать молчание обычно весёлого англичанина. Молчание невосполнимой потери.       ― Я не останусь здесь, ребята. ― Джонатан обернулся, стоя на верхней площадке. ― Удеру подальше, путешествовать, гоняться за удачей, да плевать. Может, вы хотите, чтобы я его вам подарил? Заведете деток, всё такое…       Он уже тогда говорил о Сьюзен и Ардете «вы», больше не разделяя их. Но уже тогда они покачали головами. Сьюзен сказала:       ― Думаю, они и у вас будут когда-нибудь… ― она помедлила. ― Если вторая девочка, назовите её Люси. Пожалуйста.       Джонатан неожиданно улыбнулся:       ― Об этом пока рановато. Даже первой нет. Да и кому нужен старый одинокий бродяга?       Да, Ардет понимал, почему Джонатан хочет сбежать из этого дома, в котором давили даже стены, и не сомневался, что так Джонатан и сделает. Но тогда ― в тот же день ― они зачем-то начали приводить дом в порядок, и уже к вечеру он стал немного другим.       А ночью…              ― Однажды я чуть не вышла замуж, ― шепчет вдруг она в губы Ардета. Немного отстраняется. Лукаво щурится.       «Ревнуй?..» ― мысленно продолжает он, но, кажется, Сьюзен заговорила ради другого:       ― Только потому, что мне казалось, он очень похож на тебя. И имя у него тоже было необычное, такое звучное…       ― Какое же?       ― Рабадаш. Он правил страной за пустыней. Мне даже показалось…       Она обрывает сама себя, убирает за ухо прядь волос. Взгляд становится задумчивым.       ― Впрочем, думаю, глубоко-глубоко в сердце мне так не казалось, но я не всегда его слушала. Раньше. Часто ошибалась.       Он протягивает руку и проводит по ее затылку. Понижает голос:       ― Ты слушала его тогда, когда было необходимо. Этого достаточно.       И однажды ты услышала моё.       Но этого он не произносит вслух. Пальцы проводят по спине, сжимаются на ткани рубашки у пояса. Время ещё есть. Вторая рука спускает с плеча бретель, губы прижимаются к коже, касаются ее в нескольких местах, поднимаясь к ключице. Тонкие бледные ладони скользят в ответ по груди, задерживаясь на шрамах и черных рисунках символов. Сьюзен особенно нравится их касаться, при этом сама она всегда вздрагивает, когда он сам задевает поцелуем широкий рубец единственной раны, которая осталась на ее теле, ― под правой лопаткой. Это не нарнийская рана, это осколок разорвавшегося на одной из лондонских улиц снаряда. Нарнийские раны невидимы. Все до одной.       ― Этот Рабадаш… был достойным воином? Храбрым? Хорошо владел оружием?       Всё-таки он не может не спросить о том, что в его ордене считается важнейшим, хотя со стороны, наверно, кажется ревностью, а может, является ею где-то глубоко внутри. Сьюзен негромко смеётся:       ― Скорее хорошо приказывал дуракам, которые умели держать мечи. А сам он хорошо пускал пыль в глаза. Он обманул меня и разозлил.       ― А что потом?       ― Потом его превратили в осла.       ― Так бывает со всеми, кто тебя прогневает? ― Ардет снова смотрит ей в лицо, не скрывая усмешки. ― Стоит опасаться?       Сьюзен, не отвечая, тянет его к себе, и он забывает о своём вопросе.              Все последние ночи в профессорском доме, служившем убежищем, Сьюзен была рядом. Она отказалась от кровати, которую готов был уступить Джонатан (попробовал бы не уступить!). Она сидела с Ардетом, убирая волосы с его разгоряченного болезнью лба, укутывала его, потом ― когда он задремывал ― ложилась рядом. Ардет ощущал ее присутствие, просыпаясь, прислушивался к дыханию, но ― тогда ― не решался даже обнять, прижать к себе. Он не мог сам объяснить себе этого, но это казалось правильным. Хотя англичанин был возмущен донельзя:       ― Ты спятил, приятель? Я же видел, как вы целовались, когда она вылезла из шкафа.       ― Это другое.       Большего он сказать не мог. А потом…       Потом была ночь в особняке, который теперь принадлежал Джонатану Карнахену, последнему в этой несчастливой семье.       В тот вечер Сьюзен остановилась на пороге выбранной комнаты, неловко обернулась через плечо и сказала:       ― Кажется, я уже так давно не спала под настоящей крышей… а ведь в Нарнии мы часто ночевали прямо под открытым небом, и это казалось таким прекрасным… иногда.       ― Под открытым небом слышно ветер и видно звёзды.       Он знал: лучше всего просто уйти, но не мог, сам не зная, почему. Стоял под внимательным, пронзительно зеленым взглядом и ощущал, что звёзды ― те самые, о которых он зачем-то сказал, ― с любопытством заглядывают в выбитое окно. Сьюзен склонила голову.       ― И мысли, которые выгоняешь днём, там тоже слышно хорошо. Ты наверняка замечал. Ведь в пустыне небо больше, чем над Кэр-Паравэлом. Больше, злее. Ты там кажешься сам себе маленьким. Каким-то... ничтожным и беззащитным. Да?       Он кивнул, стоя все так же недвижно, отлично понимая, что нужно уже сделать шаг. Либо назад от этой двери, либо…       Она стояла ― бледный призрак в траурно-тёмной одежде, перед входом в столь же тёмную комнату. Она смотрела не призывно, но будто с ожиданием, а ее губы были ярким алым росчерком: помада оказалась первым предметом, к которому Сьюзен прикоснулась в этом доме. Прикоснулась с радостью, как если бы нашла верное оружие или скорее…       Что-то вроде щита.       Который прямо сейчас отбросила, ребром левой ладони стерев красный цвет.       Ардет сделал шаг навстречу, Сьюзен ― назад, заставляя переступить порог. Дверь от сквозняка захлопнулась за спиной. И он поцеловал тонкие беззащитные губы.       Не так, как в первый раз, когда поцелуй был скорее знаком узнавания. Теперь он, настойчивый и жаркий, встреченный коротким почти удивленным выдохом, но тут же подхваченный, знаменовал другое. Воссоединение. Во имя Аллаха и Аслана, древних богов и полуразрушенного мира. Во имя прошлого и будущего, мертвого и живого.       В комнате гулял ветер, скрипели половицы под нетвердо ступающими ногами. Тонкие пальцы скользнули по груди, и наконец он позволил себе обнять её. Обхватить за пояс, притягивая ближе, наклониться, провести по гладким черным волосам. Сьюзен стояла на носках и, кажется, улыбалась. Он поднял ее над полом и сделал еще несколько медленных шагов. Она не противилась. Боялась ли?..       Покрывало кровати пахло промозглой сыростью и ― совсем чуть-чуть ― чем-то вроде лаванды, оставшимся, может, от времени, когда в доме жили. Сьюзен едва уловимо вздрагивала, и он прижимал ее к себе, целуя открытую шею. Она погрузила пальцы в его волосы, возле уха он слышал неровное теплое дыхание.       Хотелось видеть её всю, прямо сейчас, так мучительно, как никогда. Но холод едва ли располагал к этому, и Ардет только расстегнул несколько пуговиц темной блузки, чтобы вдохнуть запах кожи ― бледной, жемчужно-молочной, ― после чего вновь посмотрел в светлые, без тени покорности глаза в полутени ресниц. Усталые глаза, все еще полные давней, не истершейся боли.       ― Сьюзен, я…       Он действительно хотел спросить дозволения, он поступил бы так, как она скажет, как бы ни пылало все внутри. Но пальцы заскользили вдруг по его щеке, обводя чёрный рисунок орденской татуировки, нежно замерли.       ― Ты есть. Не исчезнешь. Этого достаточно.       Пальцы коснулись рта. Запрет говорить дальше, он понял. Запрет королевы. Она, кажется, не хотела признаний, вообще любых слов. И он молча потянулся к первой застежке своего насквозь пропыленного верхнего одеяния.       …Она содрогнулась в первое мгновение, прикусила губу ― движение было слишком резким. Можно было ощутить, как вся она сжалась, постепенно всё же принимая плоть в себя, чуть выгибаясь, наконец подаваясь навстречу. Рваный вздох с губ, пятна неровного румянца на скулах и этот неотрывный, потемневший взгляд… тонкие руки обняли шею. И вся она, казалось, прильнула, бесстрашно и нетерпеливо, оплетая пояс ногами, прикрытыми лишь спущенными чулками. Он ощутил себя поверженным. Околдованным и воскрешенным. Её хотелось касаться снова и снова, пробуждая от подобия сна, в котором она так долго находилась, пробуждаясь и от собственного кошмара.        Он двигался медленно, ладони оглаживали узкие бедра, то и дело выше поднимали простую черную юбку. Расстегнув последние несколько пуговиц, он прильнул к вздымающейся груди ― достаточно плоской, чтобы накрыть ладонью, легко поглаживая. Губы вновь соприкоснулись, и следующие стоны звучали приглушенно, отдавались в сердце и заставляли кровь снова и снова кипеть.       …Потом они долго лежали лицом к лицу, а звёзды всё так же мерцали за выбитым окном. Сьюзен рассказывала ему о нарнийских созвездиях, но в ее голосе не звучало тоски. Теперь Сьюзен была здесь. Вся. С ним. Его.       Через несколько недель они покинули Англию. Джонатан отбыл на запад, они ― на восток.              Единственной вещью, которую они всё же забрали с собой из Англии, был старый шкаф из яблоневого дерева. И Ардет, уже собирающийся выходить под утренний солнечный зной, в последний раз кидает взгляд на запертые створки, в резьбе которых пляшут квадраты света.       Это вошло в его привычку ― оборачиваться на темную, старую махину, в глубине которой спит огромный мир. Мир, в другой реальности уже безвозвратно погибший. А что с ним случилось в этой. И случилось ли?       Но в одном лидер ордена маджаев уверен точно: что бы там ни было, это лучше чудовища древних величественных гробниц, чертогов Хамунаптры. И этого не стоит бояться. Пока.              …по крайней мере, пока не родились их дети. И пока, прячась от пожирающей страну за страной войны, не открыли одну из этих створок.