Будь моей силой, стань моей слабостью

      1.       На крыльце появляется четвёртая бутылка молока, а потом пятая и шестая. Больше Сьюзен Пэвенси никому не откроет дверь своего серого дома. Шторы в нём всегда плотно задёрнуты, и никакие крики не заставят бывшую королеву Нарнии подойти к окну. Все эти три дня она не закрывала глаз и не гасила камина. Теперь она стала бояться спать и оставаться без огня.       Сьюзен слышит стук колёс по рельсам и копыт по сухой траве, слышит крики умирающих и древние песнопения живых. Все звуки, которые раньше прогоняла от неё ночь. Слышит так часто, что уже почти не может отличить один от другого. Сьюзен не хочет возвращаться в свой университетский городок. Сьюзен кажется, что скоро она разучится дышать.       Иногда в доме смеётся и поёт Люси. И раньше смеялась, и раньше пела, но старшая Пэвенси почти научилась этого не замечать. Мёртвые сёстры ведь не могут петь и не могут возвращаться. А мёртвые братья не могут забывать свои любимые книги в своих любимых креслах. Это Сьюзен сама берёт привычные вещи в руки и кладёт их на привычные места. Сьюзен ищет призраков. И находит всех, кроме одного, последнего. О его привычках она знает слишком мало.       Пол в фотографиях — запылённых снимках времени папиной службы. Сьюзен вытащила их из старого письменного стола в последней надежде найти. Увидеть лицо, такое странное для чопорной бледнокожей Англии, такое нездешнее. Но в отцовском полку никогда не служил тот, кого она ищет. И фотографии остались — тянутся чёрно-белыми следами от каминной решётки и до самого порога комнаты.       — Здравствуй, Аслан. Знаешь, а я никогда не думала, что ты так умеешь отнимать.       Это всё, что она могла бы и хотела бы ему сказать. Но больше он к ней не приходит.       Джуди появлялась на крыльце и стучала пять раз за три дня, Даррелл — три. В последний раз они встретились у двери и посмотрели друг на друга. Настороженно. Потом с удивлением. Потом с интересом. Постояли и постучали ещё несколько минут. Переглянулись вновь, так, будто знакомы не год и не два. Когда они уходили, Даррелл галантно предложил Джуди локоть. Джуди, едва достававшая ему до середины груди, расцвела и наступила в лужу. И оба они забыли про Сьюзен, смотревшую в маленький просвет между шторами.       Теперь на улице снова тихо. Узкая полоска света, пробивающаяся в гостиную, лежит только на отцовских снимках и постепенно меркнет: близится вечер. Сьюзен собирается сесть к огню, но что-то — наверно, накопившаяся усталость — заставляет её передумать и забраться с ногами на диван, поближе к двери. Она прислоняется к подлокотнику, вытягивает ноги, позволяет волосам упасть на лицо. Нет, она не будет спать, в этом нет никакого смысла. Она боится увидеть во сне мёртвых братьев и сестру, Аслана за их спинами и чуть дальше — открытую дверцу шкафа. Ещё больше она боится снова не увидеть Ардета. Нет, она не уснёт. Не уснёт…       Флейта? Кто-то играет на ней, кто-то, сидящий в кресле и не щурящий в полумраке светлых, как морская вода, глаз. Играет сначала тихо, потом чуть громче. Беспокойные пальцы скользят по прорезям в тростнике. Для Нарнии это создание давно мертво, но для прочих миров и для великого Аслана — навечно юное. Фавн улыбается. Он помнит Сьюзен. Слишком хорошо, чтобы не помочь дать ей шанс. Засыпай, детка. Засыпай же.        Веки последней хозяйки серого дома опускаются. Спина, которую так трудно держать прямой, расслабляется, и голова клонится к плечу. Сьюзен Великодушная, бывшая королева Нарнии, крепко спит. Выпрыгнувший из камина уголёк падает на старую фотографию. Фавна в кресле нет.              Она жмётся лопатками к стене узкого коридора и задыхается от запаха — вроде бы совсем незнакомого. Но нет… откуда-то она знает его. Гниль, разложение, вековая пыль. Так пахнет смерть.       Догадка резкая: Хамунаптра. Город живых мертвецов. Город, откуда впервые пришло зло.       Существа, когда-то, видимо, бывшие людьми, двигаются медленно, серая кожа на их костях готова лопнуть, а под ней что-то возится. Сьюзен закрывает глаза и прислушивается к звуку — тысячи маленьких твёрдых лапок. Насекомые. Жуки. Но это — не единственное, что различает её слух.       Крики. Топот ног. Кто-то стреляет. Да, она слышит пулемётную очередь или что-то похожее. Она хорошо помнит этот звук, в Лондоне он некоторое время был почти таким же обычным, как утреннее воркование голубей.       — Спаси её. Уничтожь чудовище!       Знакомый голос врывается в сознание. За голосом следует грохот взрыва, заставляющий замереть. Сьюзен прикрывает глаза, но почти сразу широко распахивает их. Жадно вслушивается в наступившую тишину, нарушаемую теперь только шагами и звоном металла. Звук близится. И кажется, она знает, что сейчас должно произойти.       Сьюзен мысленно начинает считать, борясь с дурнотой и никак не проходящим удушьем. Ей страшно. Так, как не было уже долго.       Раз. Осыпается кусок древней стены далеко в коридоре.       Два. Шаги громче, звуки боя усиливаются.       Три. Они здесь.       Предводителя маджаев почти не видно за гниющей массой кожи, костей и лохмотьев. Он отбивается пустым пулемётом и саблей, каждый удар всё яростнее, но всё чаще — неточно. Сьюзен видит разбитое лицо, сведённые судорогой пальцы, напряженные плечи. Они волокут его туда, где нет даже чахлого света факела. Они чуют: в темноте он, и так уже теряющий сознание, больше не сможет драться.       Сьюзен бросается за ним, но будто натыкается на невидимую стену. Удар кулаком. Ещё один. И ещё. Стены нет, но на руках остаётся кровь: костяшки разбиты. Хуже этого понимание: не сможет. Удар. И еще. И еще. За каждым — всё её неприятие и любовь. Неверие и вера.       — Аслан! Помоги мне!       Забавно… а ведь ей двадцать, и она отказалась от всех сказок, кроме одной, последней, больше похожей на черно-белый фильм ужасов…       — НЕТ! НЕТ!       Ардет падает. Прижимается к стене совсем близко и не выпускает оружия. Сьюзен слышит, как он дышит. Пока еще. Пытается дышать.       Сьюзен бьёт ещё раз, бьёт, бьёт стену, уже не ощущая боли. С остервенением и упрямством. Если от нее хотят, чтобы она пала на колени и просила прощения за то, что выросла, этого не будет. Да, она не Люси. Не умеет широко распахнуть глаза и ждать чуда от доброго Льва. Не умеет открывать ему сердце. Совсем другая, старшие сёстры и не вырастают иными, их путь — всегда путь сомнения и разбитых рук. Так было и будет. Не потому ли она здесь?       — Дай мне его пройти, Аслан, — она уже не кричит. Шепчет, вжимая ладони в невидимую преграду. — Так, как могу только я. Плохая королева и предатель. Я хочу попытаться! Я хочу, слышишь? Я… больше не обижена на Нарнию. Я отпускаю.       С каждым словом что-то умирает внутри. Навсегда. Но в глазах давно уже сухо. «Держись». Это единственная её мысль.       Она скорее чувствует, чем видит сотни разбегающихся трещин под ладонями. Что-то тяготит спину, в грудь врезается ремень. Знакомое, привычное ощущение, дающее… уверенность? Скользнув рукой за плечо, Сьюзен Пэвенси натыкается на полированное дерево колчана и оперение нарнийских стрел. Её услышали. Но слова благодарности застревают в горле.       Озноб по всему телу, сильнее с каждым шагом. Когда она оттягивает тетиву, тёмные глаза Ардета останавливаются на её лице, прежде чем устало закрыться…       Сьюзен Пэвенси успевает выпустить всего три стрелы, а потом её пронзает вспышка боли. Она отступает, даже не закричав, озноб сменяется жаром. Мгновение — и в сон врывается чужой, ненужный голос:       — Сьюзен! Сью, ты здесь?              Она просыпается, когда гостиная уже наполовину охвачена пожаром, и сразу начинает кашлять от дыма. Вскакивает, кидается к окну и распахивает его, чтобы увидеть несколько фигур перед крыльцом. Среди них Джуди, которая снова заходится криком:       — Держись! Мы тебя вытащим! Пожарные уже в пути!       Сьюзен смотрит сверху вниз и усмехается. Дышит глубоко и ровно. Не страшно, вовсе не страшно. Отступает, надышавшись, и отчётливо слышит, как подруга объясняет кому-то:       — Я привезла к ней доктора Коллинза, он должен был её убедить поехать к нему в лечебницу, она в последнее время совсем немножко… помешалась!       Помешалась. Пожалуй, это правильное слово. Добрый профессор Коллинз что-нибудь ей пропишет и куда-нибудь её уложит. Просто отдохнуть на год или два. Подарит пару новеньких рубашек и отберет острые предметы. Ведь ей это так нужно…       Под ногами горят снимки. Сьюзен щурится, прикрывает рукой лицо и прямо по танцующим языкам пламени бежит к двери. Там огонь сильнее, приходится остановиться. Дыма всё больше, но она смотрит не на дым. Образ, тот самый образ медленно воскресает из пламени, обретает плоть. Теперь, именно теперь она понимает, где и когда впервые увидела это лицо. Понимает многое. Даже больше, чем Аслан хотел и мог ей сказать. И Аслан рядом. Аслан и... другая, с алыми губами, ледяная. Оба они в голове. Оба кричат в унисон:       — Беги, дитя! Туда, куда несут тебя ноги!       Крики с улицы тоже всё громче: огонь подкрался к шторам и облизывает их, швыряет оранжевые реки искр на улицу. Огонь съел уже почти всю папину память о войне, все разбросанные книги Эдмунда и старые плюшевые игрушки Люси, с которыми она спала до последнего дня. Скоро огонь съест и закрытую дверь в мёртвую Нарнию.       … А ей осталось одно последнее дело.       Кашляя от дыма, Сьюзен Пэвенси находит на столе письмо профессора Керка и швыряет его в пламя. Нет. Она давно не друг Нарнии, и этого ей не изменить. Королева Сьюзен Великодушная не будет играть в запоздалое раскаяние. Она вообще больше никогда и ни во что не будет играть.       Джуди кричит и, кажется, плачет. Что-то тревожно воет. Сирена? За прошедшие годы в Лондоне разучились опаздывать на пожары, война — хороший учитель даже если «джимми кроу»(*) не кричат больше с крыш… А значит, надо поспешить.       Огонь всё никак не может захватить пол, пока что его пища — только разбросанные снимки. По их лопающимся, чадящим останкам Сьюзен бежит к старому шкафу. На мгновение замирает, жмурится и… резко сдирает два крест-накрест закреплённых куска клейкой ленты. Дверца распахивается сама. Приглашающее скрипит. Как будто ждёт, пока маленькая девочка снова станет храброй.       Сьюзен оборачивается в последний раз, чтобы увидеть серовато-синее небо и пылающие полоски штор. Всё, чем провожает её Лондон, помимо обещания тёплой постели за зарешеченным окном. Бывшая королева упирается ладонью в деревянный проём. Вдыхает запах яблок — родом из детства, из старого дома, из зелёной долины. И делает шаг в шкаф. Прощай, Люси. Прощайте, Питер и Эд. Покойся с миром, Нарния.       …Пожарные проникают в дом, поднимаются в гостиную и видят охваченный пламенем шкаф. Гигантский прямоугольник оранжевого огня. У старшего приехавшей группы возникает странная ассоциация — шкаф похож на окно, за которым догорает закат. Закат какого-то другого мира. Но он оставляет мысль при себе, усиливая напор воды и слушая привычное шипение сдающегося рыжего зверя. В конце концов откуда у него вообще такие мысли? Видимо, переработал. Просто переработал.       Но когда прочие расходятся по комнатам в поисках людей, он медлит. Подходит ближе к шкафу и открывает обугленную дверцу. Взгляд утыкается в голую заднюю стенку. Тут не хранили ни одежды, ни вещей... Зачем же шкаф тогда здесь стоял? И только ветер… странный ветер обдувает лицо. Ветер несёт запах грозы. Пожарный закрывает дверцу и сосредоточенно потирает виски. Да, он определенно не выспался. Хорошо бы кофе.       Серый дом №27 осматривают так внимательно, что находят даже крысиное гнездо в одной из заброшенных комнат. Но Сьюзен Пэвенси нет. Куда же она пропала, эта «помешанная» ? Не могла ведь она просто… исчезнуть?       На Лондон опускается холодная ясная ночь.              2.       А в другом Лондоне по-прежнему идёт дождь.       Эти несколько дней были для него днями борьбы, и он до сих пор не понимает, сумел ли победить. Потому что в эти несколько дней ему не удавалось уснуть, и мир стал странно расплываться, а иногда — таять, ускользая сквозь пальцы.       Что-то держит его на этой стороне, и это что-то сильно пугает Джонатана. Карнахен уже не в первый раз обещает приложить Ардета чем-нибудь по голове только ради того, чтобы вылечить «эту чёртову бессонницу, которой не бывает у нормальных людей в таком состоянии». Свою угрозу англичанин ещё не осуществил: явно останавливает то, что даже в полубессознательном и лихорадочном состоянии ему могут свернуть шею одной рукой. И, скорее всего, свернут.       Джонатан Карнахен и сейчас пристально смотрит на предводителя маджаев из своего кресла. Наблюдает, как охотник за дичью или скорее как наседка за яйцами. А на подлокотнике сидит уже настоящий охотник.       Гор прилетел сам, вчера вечером. Откуда он появился — остаётся только гадать. Указала ли ему путь тоска по хозяину или всего лишь воля богов — такой же вопрос, ответ на который никого сейчас не волнует. Гор летает с усилием и предпочитает сидеть. Гор успел привязаться к Джонатану, ласково называющему его «старый ощипанный гусь».       — Тебе лучше?       — Всё в порядке.       Он говорит это слишком часто. И это было бы правдой, если бы он знал, чего ждёт. Слова, сказанные в день возвращения, всё ещё стоят между ним и новой жизнью в полуразрушенном, но снова безопасном мире. Он думает об умершей девушке. Думает так часто, что происходит самое страшное: он начинает понимать Имхотепа. Дерзкого жреца, бросившего вызов богам и людям ради спасения одного-единственного дорогого существа. И понимает, что…       — Ты слышишь это?       Джонатан вздрагивает, напряженно прислушиваясь. Даже чешет ухо и мотает головой, будто вытряхивая из неё посторонний звук. Но звук никуда не исчезает, Ардет тоже отчётливо различает его.        Мелодия флейты. Гор беспокойно бьёт крыльями, но не взлетает и не кричит. Светлые глаза сокола смотрят в какую-то точку близ старой хромоногой софы, на которой никого нет. А кто-то невидимый продолжает играть. И неожиданно… Ардет узнаёт эту музыку.       — Джонатан…       — Что? — Карнахен уже привычно хватается за револьвер и встаёт.       — Это нарнийская мелодия.       — Что-о-о? — уже с другой, страдальческой интонацией переспрашивает англичанин, продолжая тщетные попытки найти источник звука.       Но Ардет не находит сил ответить. Усталость, заполнившая тело за прошедшие дни, больше не похожа на железный панцирь, вдавленный в грудь. Она тает. Становится легче, намного легче. И предводитель маджаев закрывает глаза.              Таких битв он не видел никогда. Это похоже скорее на большую охоту, где ловчие и дичь уже неотличимы друг от друга. И где лишь немногие из ловчих хотя бы отдалённо похожи на людей.       Первой его взгляд ловит женщину. Высокую, белокожую и черноволосую. Женщина красива порочной дикой красотой, как была красива воскресшая Анксунамун. И тем нестерпимее и ярче её красота рядом с блеском золотой гривы. Лев бросается на неё. Ардету кажется, что слышится хруст ломаемых костей, но он не делает и шагу: так предрешено, это воля богов. А вот другая смерть не предрешена.       Он мечется взглядом по беснующимся ордам воинов. Замечает Люси, замечает Питера и лежащего без движения Эдмунда… а потом видит сражающуюся Сьюзен. В ту минуту, когда шерстистая винторогая тварь опрокидывает её на мёрзлую землю с редкой пробивающейся травой и выпускает когти.       Мгновение — и он кидается вперёд, выхватывая саблю из ножен. Его взгляд не отрывается от распростертой на земле фигуры, и кажется, будто вся его ярость обратилась в пламя. Пламя сметает всё на пути. Даже невидимую стену-преграду, которую он на секунду ощущает перед собой. Мир Нарнии не хочет пропускать чужака и отдавать ему одну из своих жертв… но ему придётся. Растревоженная петля времени должна затянуться. И последним звуком для неё станет…       …Львиный рык. Под этот рык Ардет заносит саблю. Огненное лезвие легко входит в жилистое тело странного создания. С последним ударом Ардет замечает, что девушка смотрит в упор. Узнаёт? Едва ли. Никогда ещё он не видел её такой юной… и такой испуганной. Кажется, теперь он понимает: вот оно, вот. Это — отправная точка. Здесь все произошло.       — Не бойся.       Он шепчет на своём языке и не слышит слов. Что-то тянет его назад, а обжигающий жар ярости сменяется неожиданным болезненным ознобом. Девушка больше не видит его — взгляд беспомощно блуждает из стороны в сторону. Может быть… они не увидятся никогда. Ведь они и не должны были увидеться.       Озноб усиливается. На траве далеко впереди лежит мёртвая женщина с алыми губами. Кажется… холод идёт от её распростёртого окровавленного тела. Но все радуются этой смерти. А... Лев?       — Прощай, Сьюзен. Прощай.       Пальцы едва успевают коснуться бледной, испачканной землёй и кровью щеки — тоже холодной и мокрой от слёз. Ардет отступает и чувствует, как проваливается в пустоту. Куда-то очень далеко. Назад. Прочь.              Джонатан обмяк в кресле, свесив голову набок. Гор нахохлился, спрятал под крыло голову. И в комнате не играет флейта. В комнате полная тишина, и только…       …Ветер. Ветер, прохладный и пахнущий лесом, гуляет над полом.       Ардет не может проснуться, но чувствует эти потоки воздуха. А край замутнённого сознания улавливает звук, который до этого казался частью сна. Шаги. Очень лёгкие. И… он знает их хорошо, он слышал, как они звучали в замковых коридорах и старых пыльных комнатах. Знает. Она ищет дорогу. Заблудившаяся и запутавшаяся, усталая, брошенная. Та самая, недосягаемая, которой, казалось, уже не могло существовать ни в каких мирах. Только не для него. И наконец... дверца старого шкафа негромко скрипит, открываемая чьей-то рукой.        Шаг. И ещё один. Медленно, робко. Ардет мысленно считает до пяти, он боится только одного — что всё это сон. И если это сон, лучше не открывать глаз.       Снова шаги. Замирают. Сьюзен подходит и опускается рядом. Он чувствует её настороженный, почти испуганный взгляд и наконец приподнимается на постели, пытаясь преодолеть головокружение от короткого сна. Он тянется к ней. Тянется, еще даже не видя. Тянется и... слышит отголосок собственных непроизнесенных слов:       — Просто скажи, — её голос звучит совсем тихо. — Скажи... Ты существуешь?       Пора. Он открывает глаза и впервые так близко видит серьёзное тонкое лицо. Глаза блестят. Но слез там нет. Оно... готова к любому ответу? Как и он.       Сьюзен протягивает руку и убирает с его лица волосы — так, будто делала это всегда. Пальцы тёплые, слегка дрожат, и кажется, будто пропитались дымом. Когда она наклоняется ниже, тёмные волосы щекочут скулу. Гладкие как шёлк. И вместо того, чтобы ответить, он сам задаёт вопрос:       — А ты?       Слабая улыбка трогает её губы. Он удерживает узкую руку в своей — обжигающе горячей. И она чувствует это, тихо и с тревогой спрашивая:       — Что с тобой? Ты ранен?       — Нет. Ничего, с чем я не справлюсь.       Если ты не исчезнешь. Останься. Прошу. Заклинаю. Сьюзен по-прежнему хмурится, и он спрашивает совсем о другом:       — Откуда ты пришла? Из Лондона или…       — Нарния давно мертва, — глухо откликается она. — Ведь ты…       — Да. Я знаю о тебе многое… но не всё. И… про твою благословенную землю, причинившую тебе столько боли.       Брови Сьюзен сходятся на переносице, проступает глубокая скорбная морщинка.       — Несмотря на это… она была благословенной.       И Ардет понимает, что никогда не заговорит с этой девушкой о далёкой стране под названием Нарния. И уничтожит старый платяной шкаф, как только они покинут этот странный дом. Кивнув, он тихо отвечает:       — Тогда… добро пожаловать. Здесь тебе не причинят вреда. Теперь.       Она наклоняется к предводителю маджаев ещё ниже. И уже спустя мгновение он окончательно понимает: она — настоящая. А спустя ещё несколько мгновений слышит возмущенное клекотание сокола и сонный голос Джонатана, задевшего птицу локтем:       — Чёрт возьми, приятель. Я никогда не возражал против твоих сновидений… но какого чёрта они вылезают из шкафа?              Эпилог       В Лондоне идут 1933 год и дождь. Лондон и мир постепенно забывают песчаную завесу древнего кошмара, явившегося из затерянного храма Царя Скорпионов. Они не знают, почему зло пришло и почему сгинуло. И никто не узнает, что за прошедшую ночь в мире стало больше на одну королеву погибшей или никогда не существовавшей страны Нарнии. И на двух счастливых людей.       1933 год уже недалеко от своего окончания. В мире всё встаёт на свои места, в мире прежние границы и прежние люди решают чужую судьбу. А в Германию вернулся из Хамунаптры молодой амбициозный военный и политик по имени Адольф Гитлер.       Этот мир ждут скорые перемены. Но он их переживёт. Рано или поздно.