Корабли, живущие на полке

Здесь люди, как стены и стены, как люди. Все рухнуло в тот день, когда мать нашла в моем письменном столе пресловутую записку: «Я люблю тебя, Н». Я сразу понял это, как только вернулся домой из школы. Ее глаза горели, щеки зарумянились. То и дело мне доводилось слушать о том, как чудно выглядит сегодня Наташенька. Наташа жила с нами на одной лестничной площадке. Довольно симпатичная и приветливая девушка, она пользовалась умеренной популярностью в школе. Когда-то мы с ней дружили, и все в округе пророчили нам счастливое будущее полноценной ячейки общества, но с каждым годом мы все больше и больше отдалялись друг от друга. Пока наше общение не свелось к простому «Привет», брошенному при встрече. В общем-то, Наташа была мне симпатична. Ладно, вру, Наташу я терпеть не мог. Все эти притворные улыбки, ласковые словечки и постоянное потворство общественному мнению. Но больше всего меня злило то, как я был на нее похож. Те же белые волосы, те же светлые глаза и острый нос, ну прямо мальчик и девочка с картинки. Иногда при встрече с ней меня почти выворачивало наизнанку, что-то скользкое и липкое мельком пробегало по позвонкам и мне приходилось отводить взгляд. Но вернемся на полгода назад в сентябрьский полдень на школьной площадке. Возможно, после вам станет понятно, что именно так отвратило меня от моей соседки. Тогда я только перешел в десятый класс самой обычной общеобразовательной школы номер двадцать три, и все мои мысли постоянно находились где-то между уроками, подготовкой к экзаменам, желанием остаться в одиночестве и малозаметным, но от этого еще более острым ощущением собственной беспомощности. Примерно то же самое чувствовали все мои одноклассники, но методы успокоения были у каждого свои. Я предпочитал, устроившись на качелях, читать учебник литературы, а все остальные безумно носились по траве, разговаривали, сбившись в стайки, подобно серым и мелким рыбешкам, курили и думали, как бы улизнуть отсюда пораньше. В тот день на улице стояла почти летняя жара, капли пота медленно стекали по моей шее, и даже северный ветер, гуляющий в ветвях клена над моей головой, не приносил долгожданного облегчения. Прозвенел звонок и все разом заторопились на урок, толкаясь и пытаясь оттолкнуть самых младших назад — я решил подождать, пока толпа схлынет. Солнце уже заходило за тучи, в лицо мне пахнул пряный и обманчиво похожий на весенний запах бабьего лета. Урок литературы теперь казался чем-то до скрежета в зубах неприятным и раздражающим. Те десять страниц, что так сухо и бездушно говорили о Чехове, я давно прочитал, и искушение провести еще час на улице победило во мне тягу к знаниям. Я стащил с себя пиджак, удобнее устроился на качелях и закрыл глаза, наслаждаясь теплом, шелестом листьев, покоем, который бывает только рядом с огромной лавиной людей, но в тоже время вне ее досягаемости. Тишину оборвали. За спиной что-то заскрипело. Я обернулся и увидел, как двое моих одноклассников почти под руки выводят на улицу брыкающегося парнишку. Они подошли ближе, и я узнал в нем Никиту Лермонтова, щуплого восьмиклассника, местного козла отпущения и мальчика для битья. Вид у него был совершенно потерянным, смотрел он затравленно и чуть ли не плача. На секунду все трое в недоумении затормозили. — А ты что здесь делаешь, Синицын? Неужели ты прогуливаешь? — с ударением на втором слове спросил Прохоров, старший и более тупой из двоих. — Книжку читаю, — стараясь казаться равнодушным, ответил я, для убедительности похлопав рукой по переплету. Миша только уверенно хмыкнул, торжествуя, и поволок Никиту дальше. Андрей же остался со мной. — Только ты учителям ничего не говори, лады? — бурча, попросил он, и только после моего согласного кивка удалился следом за Тихоновым. Я проследил глазами, как он, семеня за двумя другими, скрылся за поворотом. Неожиданно меня затошнило. То ли от маслянистого взгляда этих дурачков, то ли от испуганного парня, почти мальчика, который не мог дать отпор, то ли от себя самого и непонятно откуда взявшегося спокойствия и равнодушия, которого по всем законам там быть не должно. Книга мне больше не нравилась. Хотелось бросить ее в траву и вернуться домой, сделав вид, что ничего не произошло. Но вместо этого я неотрывно следил за злосчастным поворотом, почти затаив дыхание. Спустя пять или десять минут оттуда показались Миша с Андреем, одни, без своей жертвы. Они воровато озирались и шли быстрее обычного. На манжете у Андрея была кровь. Проходя мимо меня, одноклассники бросили в мою сторону угрожающий взгляд и молча возвратились в школу. Как только дверь за ними захлопнулась, я стремглав бросился за поворот. Лермонтов обнаружился почти сразу. Бледный, с задранной почти до плеч рубашкой, он без сознания лежал на горячей плитке, у самой стены. На ребре расплывалась гематома. Пиджак был брошен в кусты и втоптан в свежую грязь, галстук съехал на бок, волосы взъерошились. Я присел рядом на корточки и затормошил его за плечо. Парень никак не отреагировал. Кровь в висках застучала громче, я испугался. Вдруг с ним что-то серьезное? Осторожно наклонившись, я прислонил ухо к его груди — сердце билось. Слава богу, живой. Тогда, немного осмелев, я сильнее затряс его, пытаясь привести в чувства. — Никита, — попытался позвать его я. Ответом мне служило неясное бормотание. — Никита! — крикнул я громче. Кажется, слишком, потому что из соседнего окна на втором этаже высунулись знакомые лица одноклассников и огромная голова нашей учительницы литературы. — Больно, — прошептал парень еле слышно. На нас тыкали пальцами, ухмылялись, таращили глаза. Наташа заливисто смеялась. И я взбесился. Пожалуй, впервые в жизни так сильно взбесился, что даже не слышал криков учителей, которые, как грибы после дождя, появились в оконных проемах, заслышав суету на улице. Резко поставив Лермонтова на ноги, схватив его пиджак и галстук, я вихрем унесся прочь. Парень не поспевал за мной, но не жаловался. Наконец мы пришли в мой двор. Здесь нас встречала обшарпанная скамейка с чешуйками облупившейся краски и пара выбивалок. Я сел на одну из них, перевел дух и оглянулся на своего спутника. Парень был измученным, потухшим, дышал тяжело и хрипло. — Не нужно было ко мне подходить, теперь они и тебя заклюют, — безрадостно заметил он, усаживаясь рядом на холодные прутья. — Идиоты, — зло процедил я. — Синицын, — к моему немалому удивлению он засмеялся. — С твоими оценками все кажутся идиотами. Повисло неловкое молчание. — А тебе не нужно в больницу? Это может быть сотрясением, — заметил я. — Нет, — сразу помрачнев, возразил Никита. — Все в порядке. — Я провожу тебя? — Не стоит, Синицын, — парень усмехнулся. — Сам дойду. — Обойдешься, — живо вскакивая, я замотал головой. — Куда идти? Лермонтов только безрадостно кивнул и медленно поплелся по дороге. Он шел неуверенно, время от времени болезненно морщась, и забавно прихрамывая на одну ногу. — Наверное, хочешь узнать, за что они меня так? — сказал, как плюнул Никита. Отвечать, глядя в спину, было как-то неловко. — Знаешь, кто такие пидоры, а, Синицын? — сверкнув глазами, он обернулся и подошел ко мне вплотную. Я попытался собрать все свои скудные познания на эту тему, услышанные в разговорах отца с друзьями, на улице, в перешептываниях школьников: — Так в тюрьме называют мужчин, которые спят с другими мужчинами, — сглотнув комок в горле, наконец, сказал я. Никита как-то резко осунулся и сделал шаг назад. Споткнулся о бордюр и снова упал. Что-то было не так, парень и не думал подниматься. Я подошел к нему и только тогда понял, что Никита плачет. Он рыдал, обнимая колени одной рукой, а второй закрыл от меня свое лицо. Раньше я никогда не видел людей, которые делали бы это беззвучно. Плечи парня ходили ходуном, ладони тряслись, и весь он, казалось, превратился в костлявый, трясущийся шар. Но совершенно беззвучный, ни всхлипа. Прохожие начинали недоверчиво поглядывать на нас и ускорять шаг, улица почти опустела. Только у бельевых веревок курили рабочие. Здесь неподалеку строили новый универмаг, и их часто можно было заметить играющими в карты за столом или болтающими в нашем дворе. Услышав звук, один из них повернул в нашу сторону толстую короткую шею. Фигура отделилась от пейзажа, и к нам подошел невысокий лысый мужчина. Солнце, припекающее над головой, отражалось на его лысине, делая ее похожей на большое блестящее блюдо, окаймленное порослью жидких седых волосинок. Заправски шмыгнув носом и уперев носок туфли в бровку, от чего тот покрылся побелкой, он с плохо скрываемым интересом спросил: — Что-то не так, мальчики? — Все в порядке, мой друг просто упал, — придав своему голосу всю уверенность, на которую был способен, заверил я незнакомца. Еще раз окинув нас подозрительным взглядом, он наконец удалился. — Эй, давай, хватит плакать, — как можно мягче сказал я, погладив его по спине. — Что бы там у тебя не случилось, все образуется. Парень поднял на меня заплаканное лицо: — Я урод, — по буквам, с нажимом произнес он. — Бросай ты эти глупости, — тоном своей матери настоял я. — Не обращай на них внимание. Никита промолчал. Всю дорогу до дома он пытался не смотреть мне в глаза, и вообще, казалось, отчаянно мечтал слиться с асфальтом. Я не стал мешать. В ту ночь я думал о том что сказал Лермонтов. А что, если есть парни, которым нравятся только парни? На кровати напротив мирно посапывал брат. Наверняка он убил бы меня, узнай, что я даже думал об этом. Это должно казаться мне мерзким. Но не кажется. Когда я дрочу, я не думаю о девушках. А когда пытаюсь представить себе их ноги, грудь или плечи, у меня ничего не выходит. Может, я неправильный? Брат перевернулся на другой бок, и я последовал его примеру. Не хотелось, чтобы он, проснувшись с утра, увидел мое лицо. Я боялся, что он поймет, о чем я думаю, неким неизвестным мне образом. И тогда я, наверное, уже никогда не смогу разговаривать с людьми как раньше. Под одеялом мне стало жарко, тело покрылось испариной, лицо горело. В голове то и дело мелькали люди, смеющиеся, злые, с искривленными в отвращении лицах. Мужские тела, их руки и волосы. Какие-то расплывающиеся картины. Хотелось взять у отца сигареты и закурить, глубоко вдыхая дым, до кашля и дерущего горла. Думалось, что это поможет прогнать лишние мысли. За окном постепенно светало. Первые золотистые лучи просачивались в комнату сквозь легкие занавески, косыми полосками ложась на паркет. Я встал с кровати и открыл окно, впустив в комнату утреннюю прохладу. Ветер пахнул мне в лицо запахом сырой листвы и астры. Неприятные ночные видения постепенно покидали меня, сознание становилось легче и чище. Мысли больше не казались мне неподъемным, обременительным грузом. Каштан под окном привычно стучал ветвями по стеклу. Его крупные желтые листья были так близко, что я без труда мог дотянутся до них рукой. Листья напоминали мне акварельные рисунки: изумрудный зеленый плавно переходил в желтый и обратно в зеленый, прожилками растекающийся по всей поверхности. В детстве мне очень нравилось собирать их, заложив между страниц какой-нибудь старой и толстой книги. Тогда зимой можно будет достать иссушенный за месяцы лист и смотреть, как сменяют друг друга цвета, подставив его под блеклый свет лампы. На дорогу выезжали машины, пыхтя и жужжа, словно тоже еще не проснулись. Первые прохожие ручьями устремлялись прочь из дворов, сунув руки в карманы и вжав голову в плечи, словно верили, что это спасет от вездесущей сырой прохлады. Я надел чистую рубашку, брюки и ушел пить чай на кухню. Проходя мимо комнаты родителей, я старался ни о чем не думать. Не думать об этом. Липкий страх снова волной прошелся вдоль спины. Сердце глухо забилось в груди, отдавая в голове барабанной дробью. На кухне, напротив, было уютно и тихо. Мягкие уличные тени криво ложились на стены, тикали большие настольные часы. Я сел на стул и уставился в окно. За окном был виден кусочек дорожки, отходящей от нашего подъезда, и школьные ворота чуть вдалеке за деревьями. У ворот прохаживался сгорбленный дворник, елозил метлой по земле и тащил за собой неизвестно зачем пригодившееся ведро. Спустя час дворника след простыл, родители встали, отец собирался на работу, мать суетилась на кухне. И в комнатах появился тот характерный запах утра, который помнишь, наверное, всю жизнь. Еще через полчаса проснулся брат. Вяло потирая глаза и зевая, он вошел на кухню, сказав мне дежурное: «Доброго». Я плавно погружался в пучину обыденных дел, где ничто, никто и никогда ничего изменить не сможет.