Корабли, живущие на полке

В следующий раз я снова увидел Никиту только через месяц. И не узнал его. Еще худее, еще сутулее и испуганней. Он был похож на узника фашистского концлагеря. Щеки впали, глаза приобрели нездоровый, лихорадочный блеск. Он ни с кем не разговаривал, отворачивался от солнца и избегал меня, как мог. Андрей с Мишей по-прежнему не давали ему прохода, ученики сторонились, а учителя старательно делали вид, что ничего сверхъестественного не происходит. И мне, наверное, стоило обо всем этом забыть, но у меня не получалось. Как только мне удавалось отвлечься и подумать о чем-то своем, сознание начинало рисовать мне смеющуюся Наташу и Никиту, который лежит ни жив ни мертв на земле. Я запомнил все происшествие в малейших деталях: как расположены его руки, куда повернуто лицо, как бедренные кости выпирают из-под тонкой кожи. Картинка была такой реальной, что казалось, протяни вперед руку и сможешь дотронуться. Я плохо спал, успеваемость падала, и родители никак не могли понять, в чем причина. Отец пытался завести со мной мужской разговор, брат бесконечно расспрашивал, что же со мной случилось, мать с удвоенным рвением следила за дисциплиной в доме. Вечером, когда все собирались за ужином на кухне, в меня впирались сразу три пары встревоженных глаз. — У тебя что-то болит, Илья? — спрашивал отец, нервно поправляя рукав засаленной рабочей рубашки. — Может быть, поссорился с одноклассниками? — встревала мать ему наперебой, грозно наклоняясь над столом, в попытке заглянуть мне прямо в глаза, почти ложась грудью на столешницу. — Да успокойтесь вы, оба! — урезонивал их рассерженный брат. Пока они спорили, я пытался тихонько улизнуть в нашу с Владом комнату. Иногда это получалось, иногда нет. И тогда я был вынужден и дальше терпеть бесконечные расспросы и упреки, пока всем не надоест или пока соседи не застучат по батарее, призывая собравшихся прекратить этот балаган. А потом еще долго ночью, ерзая в темноте без сна, я вспоминал Никиту и вспоминал моего отца, в тот единственный раз, когда он говорил о таких, как он, говорил с чувством отвращения, стыда и одновременно выполненного долга. Это была мимолетная фраза, он не придал ей особого значения, самый обыкновенный семейный ужин, ничем не отличающийся от всех последующих и предыдущих. Казалось, я только сейчас вспомнил этот день. Не знаю, понимал ли я тогда в чем причина. Но желание, даже необходимость поговорить с Никитой с каждым днем возрастала. Я не знал, что именно хочу ему сказать, но что-то сказать обязательно должен был. Слова так и ерзали на языке, не давая мне покоя. Весь я был охвачен странным и даже страстным ожиданием. От силы которого жизнь вокруг меня теряла свой вкус и краски. Превращалась во что-то пресное и сухое, как ломоть вчерашнего хлеба, брошенный аккурат на середину обеденного стола так, что нельзя его не заметить. И вот в очередной такой день, набравшись смелости, кажется, это была пятница, я решил во что бы то ни стало выловить его после уроков. Когда прозвенел звонок, я еще долго стоял под дверью школы. Мимо меня проходили толпы людей, кричащие ученики началки, уставшие старшеклассники, учителя. Они говорили о прошедшем дне, прощались. Время от времени можно было услышать, как кто-то в толпе шушукается, несколько раз до меня долетала фамилия Лермонтов. Из двери вышла Наташа. — Привет, а ты что здесь делаешь? — она стала рядом и игриво улыбнулась. — Да так, ничего особенного, просто стою, — раздраженно ответил я. От нее пахло «Лесным ландышем» — стойкими и резкими духами, я невольно поморщился. Девушка этого, кажется, не заметила. — Ждешь кого-нибудь? — блондинка ковыряла каблучком влажную от дождя землю. — Не твое дело. — Ладно, не хочешь говорить, не говори, — она пожала плечами. Мы замолчали, поддерживать вежливую беседу не было сил. — А тебе не пора домой? — грубо поинтересовался я спустя несколько ужасно долгих минут. — Какой же ты придурок, Илья, — Наташа зашипела и гордо удалилась, не попрощавшись. После разговора с ней настроение у меня окончательно испортилось. Я ощущал какое-то возрастающее напряжение и злость. Руки невольно сжались в кулаки, и я впился ногтями в ладонь, чтобы не выругаться вслух. Тем временем поток школьников иссяк, разошелся по домам и восьмой «Б», где учился Никита. Но он все не появлялся. «Черт, где же он?» — вертелось у меня в голове. Неужели прогавил*? Или он ушел сегодня раньше обычного? Я уже собирался идти домой, когда из двери выглянул встревоженный Лермонтов. — Я спешу! — сказал, убегая, парень. — Эй! Давай поговорим! — я схватил его за запястье. — Я просто хотел узнать, как ты. — Нормально. Все, узнал? А теперь иди домой, Илья. — Мое имя он произнес как-то особенно грустно, что это с ним? — Нет, так не пойдет, — возразил я. — Мы сейчас пойдем ко мне домой, и ты расскажешь мне, где был целый месяц. — Я… я, — парень тяжело задышал. — Я не могу, честно, если кто-то об этом узнает, — он уставился под ноги. — Меня исключат из школы. Не знаю, что они еще сделают, но мне не светит ничего хорошего, тебе понятно? — У меня дома никого нет. Родители на работе, брат на тренировке. — Но ты не захочешь после этого со мной разговаривать, понимаешь? И скорее всего даже решишь, что зря меня тогда защищал. Я и так чувствую себя полным дерьмом, неужели вам всем этого мало? — зло бросил он. — Перестань истерить, — спокойно ответил я. — Что бы там ни случилось, я не буду тебя ненавидеть. И Никита мне рассказал. Все. Про психушку, где его лечили, не ставя пометок в медкарте. Про отца, который хотел его выгнать из дома, и мать, которая доставала на базе товары для врачей, только бы его приняли в эту больницу. Про то, как он напился таблеток из аптечки без разбору, чтобы умереть. И про то, почему он это сделал. Он говорил и говорил, о том, какие там странные коридоры, и о том, что ему ничего не помогает. О лечении током, и попытке сделать ему в голове дыру. Мать не позволила, решила, что сын овощ хуже, чем сын мужеложец. Отец скандалил и призывал ее одуматься. В семье им не нужен такой урод. А я сидел на кровати рядом и думал, за что же люди так ненавидят других людей. И здесь даже не обязательно ставить знак вопроса. Просто я вообще плохо понимал ненависть, а еще хуже понимал ненависть к Никите. Наверное, я тоже какой-то неправильный, решил я. А если ты неправильный, добром это не кончится. Поэтому второй урок, который я извлек из этого разговора, заключался в том, что никому и ни при каких обстоятельствах нельзя об этом говорить. Я еще не до конца понял, в чем эта неправильность и что с ней делать. Но одно я знал точно: нужно до конца притворяться нормальным. Чем бы ни было это нормально, и каким бы дурацким оно мне не казалось и точка. — Есть сигареты? — Лермонтов сидел по-турецки прямо напротив, забравшись на кровать Влада с ногами. Несмотря на все сказанное, выглядел он даже лучше, чем раньше, немного озорства плясало в глазах. Наверное, ему и правда стоило со мной поговорить обо всем этом. — Я не курю, но может у отца найдутся, — ответил я. — Поищи, ладно, — карие глаза смотрели с вызовом. — Если не сложно, — помедлив, добавил Никита. — Хорошо, — кивнул я. Я вышел из комнаты и принялся шарить в полутемном коридоре по карманам отцовской куртки. В двери повернулся ключ. — Я дома, Илюша! — закричала мать, улыбаясь, и я быстро спрятал сигарету в карман. Не думаю, что ей это понравится. В конце концов, моя мама довольно щепетильная женщина, особенно в вопросах моего здоровья. Временами она, конечно, перегибает палку, но я ее все равно люблю. Она поставила сумки на пол, оглядевшись, заметила туфли Никиты и спросила: — У нас гость, Илья? Но почему ты не сказал мне раньше, пока я была на работе? Я бы купила вам чего-нибудь вкусненького, — удивленно поинтересовалась она. — Я как-то не подумал, — неизвестно почему смутившись, ответил я. — Ну ладно, зови сюда своего друга, я вам сейчас что-нибудь приготовлю на скорую руку. Никита немного помялся, но приглашение принял. В итоге ему все равно было никуда не деться с подводной лодки. Моя мать при желании даже мертвого уговорит. Я почти не слышал, о чем они говорили. Мать спрашивала какую-то банальщину. А мои собственные мысли никак не хотели собираться в целостную картину. Я все время возвращался к больничным стенам и пилюлям. К непонятному человеку с огромной дрелью в руке, который должен был просверлить мне череп. На кухне жужжал вентилятор, и мне все время казалось, что это гудит та самая дрель, въедаясь в мрамор кости миллиметр за миллиметром. В дверь позвонили, и мать побежала встречать отца и брата. Обычно вечером они проходили вместе, отец с работы, брат с тренировки. Никита легонько толкнул меня в плечо. — Можно я уже пойду? — спросил он. — Даже не надейся, — я насмешливо улыбнулся парню. — Теперь ты уйдешь отсюда только затемно, когда им, — кивок в сторону коридора, — надоест тебя допрашивать. А это случится не скоро, поверь мне. Парень обреченно вздохнул, но в глубине глаз промелькнула радость. С чего бы это? Но потом до меня дошло, что у него дома с ним так не разговаривают. Если разговаривают вообще, а то ведь может случиться, его и вовсе игнорируют. Могу поспорить, что если у Лермонтова есть собака, его отец и ее настроил против сына. Из рассказов Никиты он представлялся мне человеком узколобым, удивительно суровым и властным. Наверное, таким же широкоплечим и высоким, как наш сосед Толик. С армейской выправкой и свойственной лишь таким людям манерой одним только голосом заставлять всех выполнять их приказы. Есть в этом что-то отвратительное и, как мне всегда казалось, животное. Страх попасться такому под горячую руку сродни со страхом волка или льва. Одинаково глупого и агрессивного, реагирующего только на движения и звуки. К нему нельзя повернуться спиной. Нападет и в лучшем случае просто укусит, а в худшем и вовсе свернет шею, как антилопе на картинках из детской энциклопедии. Зверь сначала прячется, затаившись, в высокой траве саванны, а потом в один прыжок приближается к жертве и валит ее с ног. Случается, антилопе удается увернутся, и тогда она бежит, напрягая все свои силы, только бы спасти собственную жизнь. У нее есть шанс, и все зависит от того, удастся ли ей им воспользоваться. В книжке, на картинке, лев догнал антилопу… Вечер прошел неплохо, Влад разговорился с Никитой о своей страсти — кораблях. Как впоследствии оказалось, Никита тоже был болен морем сколько себя помнил. Услышав об этом, брат мигом принес из нашей комнаты свою Мэри Роуз. Это знаменитая парусная каракка** английского флота. Именно на таких кораблях мореплаватели бороздили мировой океан в эпоху Великих географических открытий. Она затонула в одна тысяча пятьсот сорок пятом году в водах пролива Солент близ острова Уайт. После ее неоднократно пытались поднять снова, но удалось это только в одна тысяча девятьсот восемьдесят втором году, когда корабль почти полностью был разрушен, разграблен и погребен под песком. А все четыре сотни лет, что он пролежал на дне, его можно было увидеть с берега, когда наступал отлив. Каждый раз, когда Влад рассказывал об этом, мне представлялось печальное и пустое побережье с высокими стенами меловых скал, которые обрываются прямо над бушующим морем, и одинокий всеми забытый корабль вдали. Почему-то я сразу вспоминал картины Левитана. Никита был очень красивым, особенно в пылу восхищения с раскрасневшимися от возбуждения щеками и горящими глазами. — Как интересно! — с неподдельным восторгом воскликнул он, глядя на корабль, и, казалось, не смея к нему прикоснуться. Влад только самодовольно ухмылялся, но под этой ухмылкой я, зная его не один год, мог рассмотреть не менее детскую, наивную радость. Завязалась оживленная беседа. Время от времени Никита вскакивал на ноги, яростно доказывая что-то брату или отцу. И тогда на долю секунды его взгляд упирался в меня, и как бы споткнувшись, застывал чуть больше положенного. Ушел он только к десяти. И произвел на мою семью самое хорошее впечатление. Даже всегда спокойный и в хорошем смысле мягкотелый отец одобрительно высказался о моем новом друге. А на утро к нам пришел неизвестный мужчина. В сером костюме и с удивительно неприятным лицом, но очень знакомыми чертами. Он еще с порога позвал отца в коридор поговорить с глазу на глаз, а когда тот вернулся на кухню в самый разгар суетливого завтрака, все мы сразу поняли, что произошло что-то нехорошее. — Не води сюда больше этого Никиту, — сказал он, глядя на меня. — Что случилось, дорогой? — вклинилась обеспокоенная мать. — Мальчик, оказывается, больной, Марина. А я бы даже не подумал, — он испуганно посмотрел на нас. — Я ничего такого не заметил, — насупившись, буркнул Влад. — Мне показался он совершенно нормальным. Нужно было срочно что-нибудь придумать, и я ляпнул первое, что пришло в голову: — Да, я знал. — Ты знал, что он пытался покончить с собой? — удивленно уставился на меня отец. Вот и замечательно, как я и думал, его отец придумал какой-нибудь другой повод запереть Никиту дома. И теперь я знаю, что это. — Ну и что? — переспросил я. — Это ведь не опасно, я не могу знать в чем дело, но были же у него на это какие-то причины. И, в конце концов, я не думаю, что если его родственники запрут парня в квартире, ему станет легче. Он говорил мне, что его родители, а особенно папа, любят все драматизировать. — Ладно, — сказал отец. — Пусть приходит, только либо предупреждает своих родителей… — Либо придумает повод, — закончила за него мама, подмигивая. — И пусть не забудет принести мне те чертежи, о которых мы вчера говорили, — ровным голосом добавил Влад, пережевывая овсянку. * — в пер. с украинского проворонил. Ґава значит ворона. ** — большое торговое или военное парусное трехмачтовое судно XVI—XVII веков.