В Мидгарде все спокойно

Добровольно отказаться от всего, что делает тебя богом в глазах мидгардцев, это ли не глупость? Тор смотрит на Локи, не в силах поверить тому, что брат пошел на это добровольно, сам пришел к Одину с просьбой — не предложением даже — сковать собственную магию в наказание, помогая Всеотцу избежать тяжелого решения и бессрочной пытки одиночеством во мраке асгардских темниц. Выбрал простую человеческую жизнь без права вернуться обратно и возможности вернуть себе свою магию. — Ты не справишься, Локи, — Тор действительно не понимает, но Лофт не был бы собой, если бы поспешил рассказать честно, не петляя, словно заяц, бегущий от преследующей его лисы, — так зачем? — Ради боли, наверное. Трудно быть всемогущим, — улыбка у Локи та же, что и прежде: наглая, самодовольная, неприятная, и лишь на самом дне глаз мелькает что-то новое, что заставляет громовержца пристальней вглядеться в чужое лицо, — хочется наконец почувствовать хоть что-то кроме. Локи говорит правду. Едва ли не впервые, но в нее слишком тяжело поверить, и Тор решается не сразу, по-прежнему ждет подвоха. — Взгляни на меня, Тор, я же сплошная рана, так где моя боль? Я не чувствовал боли, не знал боли. Но не в боли дело, понимает Одинсон, совсем не в боли. Осознание реальной причины заставляет сердце биться тяжелее и отвести взгляд. — Я вернусь за тобой, — обещает он, по лицу Локи читая, что понял его правильно, — тебе не придется ждать долго. Но они оба знают, что пройдут годы, прежде чем нога громовержца ступит на Землю снова, долгие годы, которые потребуются Локи, чтобы измениться. Только сама попытка трикстера пойти по стопам Тора стоит многого, а его желание пройти ту же школу жизни, чтобы вернуться в Чертог достойным, и вовсе делает короче список его прегрешений на десятки и десятки пунктов. Потому что в итоге наказание — изгнание — которому он подверг брата когда-то, стало его собственным, но Локи оказался настоящим сыном своего отца, приняв и вынося его с честью, не сожалея, не жалуясь и не пытаясь его избегнуть.