Без льда

У преднамеренного убийства холодный привкус металлического прута. У хорошей, желательно стайной, охоты - привкус теплой, солоноватой крови и запах палой листвы, вне зависимости от того, в какое время года стая охотится. У убийства нет какого-то определенного, присущего ему запаха, но есть неизменный привкус холодного металла - отзвук холодной расчетливости, с которой оно совершалось. У конкретно этого убийства есть еще и привкус собственной крови - две пули впиваются в плечо назойливыми мухами, не способными причинить реального вреда, но раздражающими, доставляющими неудобство. Отец мальчишки, по всей видимости, наслышан о бродящих у города диких кошках, и решил, что тридцать восьмой калибр его от них спасет. Пожалуй, даже горному льву это не стало бы достойной помехой, а уж обратившемуся альфе - тем более. Зверю нужно целиться в голову, вообще, нужно целиться в зверя, а установка "главное выстрелить в противоположную от себя сторону" - плохой спутник в таких ситуациях. В глазах мужчины, из рук которого падает пистолет, зверь видит неверие и ужас, запах страха - запах добычи, - бьет по обонянию кузнечным молотом, и хищник, недавно остановленный двумя выстрелами, снова бросается вперед, упиваясь собственной яростью, беспомощностью жертвы и маслянистым, густым запахом чужого страха. Первый удар приходится по груди - когти без труда вспарывают кожу и мышцы, проламывают грудную клетку, но до сердца не достают, только раздирают одно легкое, отчего из горла мужчины доносится булькающий хрип. Альфа, насыщается чужой агонией, удовлетворяя ярость чужой болью, рассматривает льющуюся кровь, пропитывающую светло-зеленую рубашку. Чувствует абсолютное удовлетворение, вспарывая вторым движением горло еле дышащего мужчины. Всего два удара когтями обрывают работу сердца, и выработка адреналина прекращается, а его запах рассеивается в ночной тишине темных улиц. Мальчишка сейчас в баре, разливает по стаканам виски и пиво, мечтательно рассматривает картинки в электронной книжке - многослойные разноцветные коктейли в высоких, мудреной формы, бокалах, - днем у Питера была мысль о том, что нужно бы отправить подростка на какие-нибудь годные барменские курсы, - ждет своего альфу, и, как и всегда, боится возвращаться домой, наверняка снова прикрывая кисти рукавами совершенно не идущей ему рубашки. Кровь впитывается в землю, зябкий ночной ветер заставляет траву на заднем дворе дома ходить волнами, вообще, ночь, кажется, будет холодной, несмотря на то, что весна уже в самом разгаре. Альфа отступает все дальше и дальше, одним прыжком перемахивая через невысокий забор, обращается, когтями выцарапывая пули из плеча. Придется ехать домой, переодеваться - Питер смотрит на мобильник, высвечивающий начало двенадцатого. Впрочем, мальчишка все равно его дождется - Хейл в этом уверен. Раздумывать о моральных аспектах произошедшего, взвешивать "за" и "против" - бессмысленно, волк вполне доволен содеянным, человек тоже не чувствует никакого беспокойства - сознание необращенного оборотня представляет собой слишком запутанный клубок человеческих и животных мыслей, если пытаться отделить их друг от друга можно свихнуться по-настоящему. Оборотень и не обязан мыслить или поступать как человек.

***

Айзек действительно ждет - красивое, со слегка неправильными чертами лицо освещает радостная улыбка, стоит Питеру переступить порог уже пустующего бара. Стакан виски вместо приветствия - мальчишка улавливает усталость мужчины, робко улыбается, прикрывая глаза густыми пушистыми ресницами, когда Питер перегибается через стойку, касаясь его губ своими. Это даже не поцелуй, это просто "здравствуй, Айзек", произнесенное прямо в приоткрытые губы. Подросток впивается кончиками пальцев в барную стойку, вдыхая эту фразу, прогоняя ее по легким, насыщая ею, как кислородом, кровь, и сладко жмурясь от ее отголосков, мягким пьянящим дурманом ударивших в голову. Питер внимательно смотрит на его руки, игнорируя попытку спрятать ладони под стойку, перехватывает узкое запястье, наклоняясь, медленно и с удовольствием проводя губами по длинным тонким пальцам, по припухшим, сбитым костяшкам, собирая еще хранящийся на них привкус крови. Айзек, кажется, даже не дышит, послушно подавая вторую руку. Альфа кладет обе его ладони на барную стойку, пару секунд любуясь контрастом бледной кожи и темного дерева, но не задает вопроса, которого Айзек ждет, и на который совершенно точно не хочет отвечать. Хейл просто произносит: - Тебе нужна какая-нибудь заживляющая мазь, - Питер действительно не разбирается в этом аспекте фармакологической индустрии - зачем бы ему? Школьник густо краснеет, мотая головой - темного золота кудряшки прилипают к мгновенно вспотевшему лбу, и еле слышно отвечает: - Бесполезно. Питер пожимает плечами, выпрямляясь, обхватывает обеими руками стакан, задумчиво разглядывая его содержимое. - Я прочел книгу, про которую ты говорил, - мальчик снова неловко и украдкой улыбается. - Льюиса. - И как тебе? - Мне... понравилось. Захотелось прочитать что-нибудь еще, что вызывает подобные эмоции, - вопросительный взгляд серо-голубых глаз заставляет мужчину невольно улыбнуться. - Я подумаю, что тебе посоветовать. - Классно, - подросток улыбается шире, более открыто, не отводя взгляда. Питеру определенно нравится его улыбка. Айзеку тоже нравится улыбка мужчины - всегда слегка ехидная, и самую малость самодовольная, нравится взгляд, в котором не отражается привычной уже, и от того почти ненавистной Айзеку жалости. Лейхи часто жалеют взглядом - "бедный мальчик, такой худой, бледнющий, работает ночами", - и эти взгляды заставляют все внутренности сжиматься в рвотном позыве. Будто бы его ощупывают холодными, мертвыми пальцами этой безразличной жалости, оставляют отпечаток, ослабляя, не давая выбраться из этого состояния, забирая все силы. В глазах Питера Айзек не видит жалости, в них есть что-то другое, незнакомое, переплетение сильных эмоций, которым мальчишка никак не может подобрать определения. И уверенность - много уверенности, и во взгляде, и в движениях, в жестах, в словах. Айзека гложет любопытство, которое он, впрочем, не спешит удовлетворять - вопросы в любом случае не сложатся красиво, а краснеть, и смущаться собственной несвязности мыслей подростку совсем не хочется. Мальчишка чуть вздрагивает, чувствуя прикосновение ладони к щеке, невольно прижимается, жмурясь. Оборотень чувствует усталость мальчишки, и единственное о чем жалеет - что ночь парню предстоит бессонная, да и еще, скорее всего, в полицейском участке, откуда его отпустят к утру, взяв несуществующие телефоны несуществующих родственников, обещание появляться раз в месяц в участке, и очередные лживые показания насчет разбитых рук. Полгода до восемнадцати - служба по делам несовершеннолетних не станет возиться с почти взрослым парнем, у которого есть работа, пусть и не вполне легальная, у которого есть жилье, и, как Питер понял, право на отцовский бизнес, приносящий хоть какой-то, но доход. Скорее всего - дадут льготу на оплату счетов, да отстанут от школьника. - Ты засыпаешь, - Хейл усмехается, когда Айзек медленно, нехотя открывает глаза, но не убирает руку, к которой мальчишка прижимается щекой. - Сегодня была тренировка, - медленно проговаривает, давя зевок. - И какой теперь вид спорта считается приоритетным в школе? - Питер все-таки убирает руку, делая еще глоток виски. - Лакросс, - Лейхи пожимает плечами, облокачиваясь на стойку рядом с мужчиной. - Я в нем не слишком хорош. Ну, как и во всем остальном, что касается учебы, если честно. - Ты же неглупый парень, - Питер хмыкает, качая головой. - Ну и что, - школьник качает головой. - Просто... неинтересно, знаешь. Хейл отставляет недопитый стакан, поворачиваясь к подростку, улавливая будоражащий аромат возбуждения, усиливающийся с каждым осторожным выдохом через приоткрытые влажные губы. - Можешь остаться на ночь здесь? - Питер бы предложил мальчишке и свою постель, но вопрос этот - чистая формальность, потому что ответ заранее известен. Подросток предсказуемо качает головой, сутулясь, прогибает спину, сильнее опираясь на локти и невольно приподнимая бедра - слишком провокационная поза, чтобы оставить ее без внимания. Мужчина обходит барную стойку, подходя к следящему за ним краем глаза подростку. То, что позы Айзек не меняет, наводит на мысль, что и принята она не случайно. Питер проводит руками от напряженных плеч к пояснице, слегка сжимая пальцы под выступающими дугами ребер, успокаивает сбивающееся от происходящего дыхание, не отводя взгляд от покорно выставленного напоказ загривка - кусай, помечай, делай своим - инстинкты одинаковы у всех хищников. Ладони соскальзывают на бедра, оглаживая плотно обтянутые темной грубой джинсой ягодицы, Хейл прижимается к ним пахом, не пытаясь скрыть от мальчишки своего возбуждения. Айзек тихо стонет, цепляясь пальцами за край стойки, выгибается сильнее, неловко разводя ноги шире, дрожит от прикосновений рук к голой коже, когда Питер приобнимает его, прижимаясь грудью к спине, и проводит ногтями по напряженным чувствительным соскам. - Не думаю, что ты готов к тому, чего просишь, - Айзек чуть ли не скулит, выгибаясь под мужчиной. - Готов, - еще и находит в себе силы спорить, несмотря на то, что голос срывается до хриплого шепота, и Питер даже не видя лица мальчишки знает, что губы у него чуть дрожат. - Ложь, - Хейл слышит неуверенность - не в голосе, в ритме бьющегося под ладонью сердца, - не торопись. Никогда не торопись там, где дело касается тебя и твоих ощущений. Любая боль накладывает неизгладимый отпечаток на сознание, а я не хочу причинять тебе боль. Мальчишка мотает головой, выгибаясь сильнее, и ложится щекой на стойку, перехватывая руки мужчины, опуская их на свои бедра. Альфа глушит торжествующий рык, все еще стараясь трезво оценить ситуацию. От выгибающегося под ласками стягивающих с него одежду рук подростка этого ожидать совершенно точно не приходится, но и контроля над собой становится невозможно мало, когда под ладонями оказывается голая кожа - разгоряченная, гладкая, бледная, на которой остаются следы даже от несильного прикосновения. Подросток дрожит, нервничает, но боится отказать - хищник усмехается про себя, еще раз оглаживая гладкие, худощавые бедра, и обнимая мальчишку обеими руками. Айзек интуитивно понимает, что ему собирается сказать мужчина, разворачивается лицом, настойчиво отталкивая руки Питера, упирается ладонями в его грудь, заставляя сделать шаг назад, и резко опускается на колени - все это занимает не больше пары секунд, и Хейл подчиняется каждому движению мальчишки скорее от неожиданности, изумленно глядя на макушку сосредоточенно расстегивающего его ремень парня. - Айзек... Мальчик не поднимает взгляда, расправляясь цепкими пальцами с ремнем и джинсами, невзначай будто оглаживая легкими прикосновениями натянувшую ткань белья плоть. Питер не останавливает его, потому что с той решительностью, которой разит от юноши, можно брать города. Хейл осторожно откидывается на стоящие позади полки, мысленно оценивая их устойчивость, и оставшись вполне удовлетворенным результатом, опускает одну руку на курчавую золотистую макушку, ободряюще поглаживая, мягко толкаясь бедрами навстречу горячему влажному рту. Неумелость окупается старательностью, неловкие прикосновения зубов - виноватым взглядом из-под длинных ресниц. Припухшие покрасневшие губы однозначно лидируют в списке самых соблазнительно-пошлых видений на памяти Питера. Айзек двигается медленно, аккуратно, берет неглубоко, помогая себе рукой, зажмуриваясь до слез, стоит мужчине чуть более несдержанно двинуться вперед, забывшись, поддавшись захлестывающей волне удовольствия. Питер извиняющеся гладит мальчика по макушке, чуть сжимая золотистые волосы, проводит пальцами по щеке, шумно, со стоном, выдыхая, когда подросток втягивает щеки, старательно сжимая губами чувствительную головку. У Айзека ресницы слиплись от выступивших на глазах слез, но выглядит он при этом совершенно счастливым, особенно, когда смотрит на мужчину снизу вверх, слегка отстраняясь, облизывая яркие губы, и продолжая двигать рукой вдоль его члена. Питер не может отвести от него взгляда - от покрасневших щек, лихорадочно, возбужденно блестящих глаз, от припухших губ и розового языка, облизывающего его как чертово мороженое, - гладит мальчишку по спутавшимся волосам, второй рукой мягко отталкивая его ладонь - альфе нужно чуть больше, чем подросток может ему пока дать. Айзек следит за ним, не отводя взгляда, не отстраняясь, опускает руку к своему паху, быстро подстраиваясь к ритму мужчины, возбужденно выдыхает, обдавая горячим влажным дыханием почти касающуюся его губ плоть, слизывая быстрым движением капли прозрачной смазки - Питер полурычит-полустонет от такой ласки, хватается за стоящую за спиной полку, вспарывая дерево когтями, когда юноша снова берет в рот сколько может, старательно посасывая и лаская юрким, гибким языком. Мужчина делает еще пару движений рукой вдоль своего члена, касаясь пальцами влажных обхватывающих головку губ, и настойчиво отстраняет мальчишку от себя, дурея от пошлого звука, с которым Айзек размыкает губы. Горячие белые капли спермы оседают на шее, плече и груди, равняясь по цвету с бледной кожей, и это второе самое соблазнительно-пошлое зрелище в личной иерархии Питера. Мальчик стонет, кончая в свою ладонь, обессиленно прижимаясь к бедру Хейла, тихо, довольно мыча от прикосновений пальцев - к макушке, к виску, к щеке. Альфе приходится выпустить когти, чтобы дотянуться до стоящих на стойке салфеток. Приведя себя в порядок, он садится на пол рядом с Айзеком, большим пальцем надавливая на его подбородок, приподнимая, с непривычной для себя нежностью целуя горячие мягкие губы. Мальчишка приоткрывает глаза, довольно прищуриваясь, вытаскивает из пачки пару салфеток, лениво вытирая руки, податливо наклоняет голову, позволяя Питеру стереть подсыхающие на коже белесые потеки, сладко вздрагивает, невольно улыбаясь, чувствуя прикосновение губ к шее. Питер думает о том, как Айзек будет смотреться в его квартире. Как будет контрастировать белая кожа с привычным Хейлу темным постельным бельем, как мальчишка будет тепло улыбаться спросонья, обвивая руками шею, прижимаясь, бормоча что-нибудь про "еще полчаса поспать". Думает о том, как подросток будет перебирать успевшие скопиться в доме книги, скользя тонкими, хрупкими пальцами по корешкам, выбирая; о том, что у них двоих вполне совпадает музыкальный вкус. Питер думает о том, что, судя по всем признакам, влюблен, хотя сейчас для этого абсолютно неподходящее время, и о том, что в этом ребенке вполне мог бы обрести свой постоянный, действительно реальный якорь. То, ради чего стоит сдерживаться, то, ради чего стоит быть осторожным. Но это потом, когда будет покончено со всеми делами, в этом проклятом всеми волчьими богами городе. Айзек не думает ни о чем, прижимаясь к мужчине, осторожно обнимая его обеими руками. Разве что о том, что ему невероятно повезло с рабочим местом. Жмется губами к шее под ухом, тепло дыша на чувствительную тонкую кожу, слегка улыбается, целуя, наслаждаясь непривычным ощущением покоя, защищенности, нужности, желанности. Мальчишка жмурится, коротко, обеспокоенно вздыхая, понимая, что не может выстроить в красивые складные фразы все, что хочет сейчас сказать, и слегка запрокидывает голову, втягивая мужчину в долгий поцелуй. - Мне пора домой, - виновато произносит, отстраняясь, послушно цепляясь за плечи поднимающегося на ноги мужчины. Хейл задумчиво наблюдает за тем, как Айзек накидывает куртку, забирает из его рук шарф, понимая, что подросток сейчас снова, как обычно, замотается в синюю материю чуть ли не до бровей. - Ты согласился бы жить со мной? - Питер в несколько слоев оборачивает шарф вокруг шеи мальчишки. Айзек отвечает быстро, не задумываясь ни на секунду. - Мне бы никто не разрешил. - Я не об этом спрашиваю, - Питер отходит на шаг, наблюдая за тем, как школьник, теребит шарф, невольно пытаясь отгородиться им от внимательного взгляда мужчины. Альфа ждет еще несколько секунд, прислушиваясь к ритму сердца - изумленно-взволнованному, чуть испуганному, согласному. - Пойдем, - кивает в сторону двери. Айзек кивает, делая шаг к выходу, нашаривая в кармане куртки ключи, а затем кивает еще раз - еле заметно. Волк довольно скалится.

***

Беспокойство накрывает Айзека морозной волной еще за пару кварталов до дома - он видит сине-красные отблески полицейской мигалки, отражающиеся от стен домов, и на улице, тихой в любое время дня и ночи, непривычно шумно. Лейхи не думает, что что-то случилось с его отцом. Просто потому, что Айзек не из тех парней, которым так везет. Он думает, что скорее всего ограбили дом выскочки-Уиттмора, живущего напротив. Этого следовало бы когда-нибудь ожидать, наверное. Или мистер Чесфилд, живущий через два дома, и считающийся самым неблагополучным жильцом в районе, все-таки забил спьяну свою визгливую рыжую жену спиннингом. Всякое может случится. А может, он забил спиннингом ее любовника - парня года на два старше Айзека. Школьник видел его как-то раз, когда тот, как в паршивом анекдоте - в трусах, носках и охапкой вещей подмышкой, - перепрыгивал через невысокие заборчики, огораживающие дома друг от друга, стараясь за как можно меньший промежуток времени оказаться как можно дальше от дома Чесфилда. Но машина копов стоит у его дома, и Айзек хмурится, не отходя от своего мотоцикла, держа в руках шлем и рюкзак, непонимающе оглядывая суетящихся на участке людей. Мысли роятся в голове рассерженными пчелами, в голове стоит сплошное мерное жужжание и даже, кажется, какое-то мельтешение, подросток растерянно оглядывается на подошедшего к нему шерифа, вопросительно приподнимая брови, но не произнося ни слова. Шериф Стилински Айзеку, в принципе, нравился. Возможно потому, что все те разы, что Айзеку доводилось посещать полицейский участок, шериф был где-то вдалеке, и совершенно не обращал внимания на подростка. А сейчас он стоит напротив, внимательно, немного сочувственно оглядывая школьника, и Айзек невольно вспоминает его сына - со Стайлзом они пересекаются на химии и еще на нескольких предметах, - вспоминает, что тот много лет назад потерял жену, вспоминает о том, что девчонки в баре треплются, что пьет шериф не просыхая. Но выглядит мужчина неплохо. Надежно. И что-то спрашивает - Айзеку приходится тряхнуть головой и переспросить. - Где ты был так поздно? Тебя ведь Айзек зовут, верно? Лейхи размеренно кивает. У них с Мэг есть легенда на подобные случаи. - В баре, - мальчишка называет адрес, - я там подрабатываю, знаете, столы протереть, стаканы помыть, сэндвичи разогреть. На карманные расходы. А что случилось? - Ты был там весь вечер? - шериф игнорирует вопрос подростка. - С шести часов, как всегда. Я почти каждый день там. Что случилось-то? И где мой отец? Джон Стилински поджимает губы, как-то мрачно качая головой, и манит подростка за собой. Айзек послушно идет вслед за ним на задний двор, хмурясь и уворачиваясь от столкновений со снующими туда-сюда людьми. Первым из рук падает шлем. Падает с глухим стуком и катится куда-то вбок по промерзшей траве, прямо под ноги какому-то парню в перчатках. Тот грязно выругивается, раздраженно передергивая плечами, и смущенно, как-то виновато затихает под взглядом шерифа. Потом рюкзак мягко ударяется об землю, и Айзек делает пару шагов вперед, не обращая внимания на девицу, суетящуюся рядом с фотоаппаратом. - Это твой отец, Айзек? Подросток медленно кивает на вопрос шерифа, пытаясь понять, какие чувства он собственно испытывает. Смотреть на рваные раны - одну на горле, такую глубокую, что кажется, что видишь позвонки, и другую на груди - тут и думать не надо, видны сломанные ребра, - противно, но не до тошноты. Других своих чувств Айзеку уловить не удается - он просто смотрит и смотрит на отца, ежесекундно боясь, что все это хреновый розыгрыш или еще более хреновый сон, а по щекам текут слезы - но мальчишка совершенно точно знает, что он не чувствует жалости или горя, или чего-то еще, из-за чего ему захотелось бы расплакаться. Шериф хмурится, похлопывая подростка по плечу. - Горные львы, скорее всего... Судя по характеру ранений. - Я слышал одного недавно застрелили прямо в городе, - Айзек еле шевелит губами. Мужчина кивает. - Тебе есть к кому пойти, Айзек? Потому что мы тут еще пробудем некоторое время... Я могу, конечно, предложить тебе переночевать в участке, но если у тебя есть кто-то к кому бы ты мог поехать - я не против. - Да, - Айзек понятия не имеет, куда ему податься, но в конце-то концов, можно переночевать в баре. - И ты должен будешь завтра приехать в участок. Всякие формальности... И... тебе же нет восемнадцати? - Будет через несколько месяцев, - школьник все смотрит и смотрит на залитое кровью лицо мистера Лейхи, не в силах отвести взгляд. - Значит, комитет решит, что делать... вообще, что делать. Кажется, шериф не очень хорошо умеет разговаривать с заведомо ни в чем не виноватыми подростками. - Я приду завтра в участок... Утром, да? - Желательно утром. Айзек, можешь поехать туда сейчас. У нас есть психолог. - Нет. Нет, не надо. Я справлюсь, - Лейхи делает несколько шагов назад, спотыкаясь о свой рюкзак и вздрагивая. - Правда, шериф. Мне не нужен психолог... Мысли путаются все сильнее, становится все страшнее - Айзек ненавидит психологов за вопросы, которые они задают, за их жажду вытащить из него то, что он никогда не должен рассказывать, за их неискренние улыбки, и умело подведенные глаза, за холенные пальцы, украшенные тонкими золотыми ободками с непропорционально большими, наверняка искусственными камнями. Все эти молодые дамочки, думающие, что разговорами кому-то можно помочь, будили в Айзеке какую-то первобытную ярость, не свойственную ему в принципе. - Ты уверен? - шериф, кажется, не настроен настаивать, и спрашивает лишь для проформы. Айзек кивает. Он уже, на самом деле ни в чем не уверен. Только в одном - нужно поехать в бар, поспать, а проснувшись утром убедиться, что все происходящее - не сон. - У тебя есть родственники в городе, Айзек? - шериф аккуратно встряхивает мальчишку за плечо, и тот мотает головой. - У нас вообще нет родственников. У... - переводит взгляд на лежащего на траве человека с разодранным горлом и грудью. - У меня нет родственников. - И куда ты собрался? Где нам тебя искать в случае чего? - Я поеду в бар. Хозяйка разрешает мне ночевать там. Мне там спокойно. - Эм... Знаешь, парень, я думаю, что тебе все-таки лучше поехать с нами. - Нет, шериф, правда. Спасибо. Мне нужно побыть одному, - Айзек вспоминает фразу из дешевеньких мелодрам, фразу, которая абсолютно не отражает его желаний, но которая, почему-то, отлично работает. - Хорошо, Айзек. Ты можешь ехать. Завтра утром будь, пожалуйста, в участке. Сразу проходи в мой кабинет. Понял? - Да, шериф. Мне все понятно. Мальчишка подбирает свой шлем, рассеяно отряхивая его от земли и травы, закидывает на плечо рюкзак, размазывая грязной ладонью слезы по лицу. Шериф неуверенно смотрит ему вслед, Айзек почти ощущает этот колеблющийся взгляд позвоночником, и поэтому старается идти ровно, спокойно, чтобы не дать мужчине повода передумать.

***

В баре темно и тихо, чего и следует ожидать. Айзек не зажигает свет в зале, только небольшую лампу у стойки, безразлично глядя на собственное отражение в чистом стекле холодильника с пивом, наливая в высокий стакан колу. Напиток шипит и пузырится, и подросток, задумавшись, обливает руки сладкой газировкой, болезненно хмурится, выдергивая целый ворох салфеток, наспех вытирая ими ладони и стол. Перед тем как завернуть в узкий коридор, ведущий к подсобке, Айзек оборачивается, задумчиво разглядывая пол, периферией сознания чувствуя, как ноют колени от непривычной позы, как горят щеки от воспоминаний, как дыхание сбивается - не от возбуждения и не от страха, от смутного, давящего беспокойства. Айзек садится на продавленный диван, откидываясь спиной на шершавую спинку, закидывая ноги на журнальный столик, в жизни не видевший ни одного журнала, судя по его виду. Губы трясутся и будто живут своей жизнью - юноша не может понять, какие эмоции его обуревают, но губы то кривятся в улыбке, то наоборот, уголки опускаются вниз, то вообще растягиваются в какой-то ассиметричной ухмылке, заставляющей нервно дергаться уголок глаза. Айзек подносит к лицу ладони, рассматривая - кожа выглядит не так уж плохо, обычно бывает хуже, - задирает свою футболку, давя на снова начинающий болеть синяк, уже пожелтевший, уродливым, гнилостным пятном растекающийся по белой коже. Айзеку кажется, что для желтого цвета еще слишком рано, но это не самая важная мысль, явно не та, на которой следует акцентировать внимание. Мальчишка заваливается набок, прижимая руки, пахнущие колой, к лицу, подтягивая колени к груди и шумно вздыхая, сдерживаясь, чтобы не закричать от накатившего облегчения. Айзек думает о том, что некому больше закрывать его в железном ящике, о том, что некому швырять в него посуду, некому оставлять на теле уродливые, наливающиеся болью, отметины. Некому доводить его до тихих истерик, не из-за кого больше желать смерти себе - как избавления. Айзек часто желал смерти отцу, но никогда всерьез не надеялся, что это произойдет. А сейчас облегчение отдается стыдом - Айзек знает, что он в действительности плохой сын. Стыд сдавливает виски раскаленным обручем, доводя до слез, подросток кусает кулак, сдерживая рвущийся из груди крик, сдерживая всхлипывания, стараясь даже сейчас издавать как можно меньше звуков, стараясь быть тихим, незаметным, даже здесь, в пустоте единственного кажущегося безопасным места. Сон наваливается плотным душным одеялом. Засыпая, Айзек думает, что задохнется ночью, просто не сможет сделать вдох, потому что что-то продолжает сдавливать грудную клетку, и ночью наверняка проломит ребра и ему, в расплату за испытанное облегчение. Но утро, начавшееся с привычного будильника, всю неделю стоящего на половине восьмого не приносит ничего нового. Не рассеивает произошедшее, не несет в себе совсем ничего - Айзеку кажется, что он застрял в глыбе льда - куда не кинь взгляд, везде только холодный безразличный лед. А еще нужно идти в участок, отвечать на вопросы полиции. Но Айзек точно знает, что не станет рассказывать ничего ни о подвале, ни о синяке на ребрах, умолчит и о разбитых руках, на крайний случай - придумает что-нибудь, как и всегда. А они поверят или сделают вид, что поверят, как и всегда. Полиции нет дела до подростка, которого избивает родной отец, пока подросток сам не признает факта насилия. Айзек в любом случае не собирается ничего признавать. Это все странно, ведь ему придется хоронить отца на его собственном кладбище. Волнистоволосая латинка с глазами как у лани, обрамленными пушистыми длинными ресницами, по какому-то вселенском недоразумению одетая в полицейскую форму, медленно зачитывает ему условия предложения, наскоро выдвинутого ему комитетом по делам несовершеннолетних. Суть проста: Айзек может остаться в городе, в своем доме, служба не станет искать его родственников или пытаться пристроить юношу в приемную семью - в этих случаях ему бы пришлось покинуть родной город, - но он должен исправно посещать занятия, поскольку часть ответственности за него перекладывается на школу, и раз в неделю, максимум в две, заходить в участок, показываться дежурному офицеру, а лучше бы шерифу. Айзек припоминает эпизоды из террабайтов пересмотренных фильмов. - Это... это как с теми парнями, у которых условно-досрочное? Надзирающий офицер и все такое? Неуместно красивая латинка медленно качает головой, поясняя: - Иначе тебе придется уехать из города. Туда, куда тебя определят. Туда, где согласятся приютить почти совершеннолетнего работоспособного парня. Айзек смотрел много передач о приемных семьях. Почему-то очень редко они вызывали теплые чувства. А быть старшим из приемных детей - и вовсе отвратительная участь, ведь ты, фактически, становишься рабочей силой, которую кормят, одевают и дают место для ночлега. За тебя государство платит твоим "родителям". А тебе не перепадает ни копейки, и это все действительно может быть еще хуже, чем вся предыдущая жизнь. - Я буду приходить, когда потребуется. Девушка кивает, заполняя какие-то бумаги и подсовывая их Айзеку. Айзек подписывает. Потом бесконечными минутами тянется разговор с юристом и, по совместительству, управляющим отца - Айзек знает его, этот грузный, добродушный на вид мужчина - единственный, и то нечастый гость в доме Лейхи. Он тоже что-то говорит о кладбище, о бизнесе, о расходах и выплатах, тоже подпихивает Айзеку бумаги. Их юноша внимательно читает, почти не понимая написанного, но подписывать отказывается, аргументируя извечной фразой юридических мелодрам. - Завещание вступит в силу только через полгода, я не могу подписывать никаких бумаг относительно отцовского бизнеса. А через полгода мне будет восемнадцать. Мистер Макконахи согласно кивает, поясняя, что не сможет выплачивать Айзеку долю его отца, снова углубляясь в какие-то неясные подростку термины. Школьнику хочется сжаться в кресле и заплакать - просто от усталости, но он терпит, в итоге все-таки подписывая все, что дает ему мужчина, уже не глядя, не видя расплывающихся перед глазами букв. Ручка дрожит в пальцах, так, что подпись с каждым разом выходит все кривее. Какие-то выплаты, какие-то проценты, какой-то счет в банке. Мужчина давит на то, что Айзеку нужны средства, мальчишка не протестует, желая как можно скорее отделаться от юриста. Затем приходит шериф - что-то говорит о похоронах за госсчет, но тут вмешивается мистер Макконахи, и они с шерифом недолго о чем-то спорят. Подросток смотрит на них почти изумленно, чуть усмехаясь, с трудом дожидается конца разговора, и, когда шериф говорит ему, что он может идти, быстрым шагом выходит из кабинета, добираясь до туалета, долго умывается холодной водой, стараясь прийти в себя, начать соображать, пытаясь понять, что делать дальше. Глоток свежего воздуха на крыльце участка отрезвляет получше ледяной воды, от которой начало ломить зубы и виски. Айзек перебирает в кармане мелочь, ключи от дома, в который он не хочет возвращаться, рассыпавшуюся по карману жвачку, и нащупывает мобильник. Можно было бы позвонить Мэг. Но Айзек ищет другой номер - сначала думает написать сообщение, но все же справляется с робостью, нажимая на кнопку вызова. Несколько долгих гудков вытягивают из подростка способность дышать - на седьмом он уже забывает, как вдохнуть воздух в легкие, понимая прекрасно, что второй раз он звонить не станет ни за что. После восьмого гудка в трубке слышится спокойное, слегка сонное "Да?". Подросток вспоминает, что в участок он пришел к восьми и провел здесь не более часа. Значит сейчас девять утра, а девять утра это все же еще достаточно рано. Щеки заливает румянцем, но мальчишка все же находит в себе силы пробормотать. - Это Айзек... И... Мне нужна твоя... ты. Ты можешь приехать, Питер?