Без льда

Айзеку приходится вдоволь насладиться еще холодными весенними городскими пейзажами, в ожидании пообещавшего подъехать Питера. Жизнь идет своим чередом, так всегда и бывает, когда с кем-то что-то случается. Большому миру нет дела до маленьких людей - Айзек почти с улыбкой наблюдает за спешащими на работу людьми, низко опуская голову, заметив в проходящей толпе учительницу музыки - красивую, немолодую женщину, симпатичную Айзеку в общем-то всем, кроме ее неугомонного желания научить его играть на скрипке. "У тебя такие красивые пальцы, ты просто должен играть", - постоянно твердила она прячущему сбитые ладони от чужих глаз подростку. Айзек хмуро мотал головой, но отделаться от миссис Кэри было невозможно, ему пришлось-таки выучить пару пассажей, без всякого удовольствия. Отец не считал музыку достойным занятием для мужчины, а в спорте Айзек вовсе не был преуспевающ - дважды разочарование, дважды повод для очередного насилия. Скрипки у Айзека не было, и он никогда не заводил с отцом разговора о покупке инструмента. Хотя Айзек бы, пожалуй, поучился бы игре на гитаре. Повальное увлечение молодежи - он готов это признать, - но чувствовать струны под пальцами ему нравилось. Вот только возить по ним скрипичным смычком не доставляло ни малейшего удовольствия, струны хотелось перебирать, чувствовать, поглаживать... Впрочем, отец любой инструмент считал "бабским". Сейчас можно было бы купить гитару. Пойти учиться. И не только этому. Айзек зябко вздрагивает, вставая с бетонного парапета навстречу подъехавшей знакомой машине, медленно спускается по ступеням участка, подходя все ближе, рассматривая мужчину за рулем. - Мой отец умер вчера, - ровно произносит, садясь на соседнее с водительским кресло. - Шериф сказал, что это горные львы. Знаешь, одного недавно застрелили прямо в городе. - Слышал, - мужчина ровно кивает, снимая темные очки, и аккуратно укладывая их на приборную панель. - Как ты? Айзек молчит, пожимая плечами, приваливается щекой к прохладному стеклу, осоловело разглядывая людей на улице. - Я не знаю. Мне уже лучше, чем... чем было до этого. Питер улавливает двусмысленность фразы, чуть приподнимая уголок губ в одобрительной усмешке, затем проворачивает ключ в зажигании, заводя машину. - Куда? - оборотень слышит ноту абсолютного безразличия в голосе мальчишки, и это заставляет его приглядеться к подростку внимательнее. Сильный. Это нравится волку, тихо урчащему на периферии сознания, и требующего человека себе. - Ко мне. Айзек едва заметно кивает, перетягивая через грудь ремень безопасности. - Тебе нужно забрать что-нибудь из дома? - Нет, - помолчав пару минут, Айзек добавляет, - только из бара. У меня там есть сумка... с некоторыми вещами. Питер задумчиво оглядывается на перекрестке, и Айзек медленно продолжает: - Но еще рано туда ехать. Сейчас там, скорее всего, никого нет. Мэг нечасто приходит так рано, как в прошлый раз. Мне бы хотелось ее встретить. - Хорошо, - Хейл поворачивает машину к центру города. Айзек внимательно следит за лицом мужчины, запоминая каждый изгиб губ и каждый прищур остающихся абсолютно спокойными глаз, кажется даже если из-за угла внезапно вылетит фура, груженная цистернами с бензином, в голубых глазах не промелькнет ни тени волнения. Абсолютное спокойствие, где-то за гранью обычной человеческой восприимчивости. Питер изредка косит взглядом на подростка, внезапно кивая ему. - Сигареты в бардачке, зажигалка там же. Кури, если хочешь. Айзек тянется к бардачку скорее из любопытства, сам не зная, что думает там обнаружить помимо сигарет и зажигалки. Увидеть там пистолет было бы скучно до разочарования. Набор документов на машину - банально до скуки, что-то более эксцентричное? Айзек не может придумать ничего, и все-таки открывает бардачок, заглядывая внутрь. Только раскрытая пачка сигарет и зажигалка, больше ничего. Айзек чувствует, что мужчина его не разочаровал. - Окно открыть? - Не нужно. Будет шумно. Подросток пожимает плечами, затягиваясь крепкой сигаретой, зажмуривает глаза, задерживая горячий дым в легких, и медленно выдыхает, чувствуя, как начинает слегка кружиться голова. Машина тихо скользит по проулкам - Питер выбирает какие-то кружные маршруты, исключающие большие, забитые пробками улицы, объезжая проблемные участки дворами и маленькими улочками, - пока не останавливается во дворе многоэтажного дома где-то в центре города. Школьник внимательно смотрит на Питера, вслед за ним выходя из машины. Шаг за шагом, след в след, Айзек медленно идет за мужчиной, теребя край холодной весенней куртки, привычно пряча лицо в синей плотной ткани шарфа. Питер не оборачивается ни разу, не сомневаясь, в том, что юноша следует за ним, останавливается у лифта, вдавливая железную кнопку, и задумчиво прислушиваясь к звучанию оживших механизмов. Подросток становится рядом, по прежнему не поднимая взгляда, рассматривая крапчатую серую плитку под ногами. Если бы Питер сейчас спросил, что Айзек чувствует, он бы навряд ли сумел ответить. В голове бьется какая-то мягкая мелодия, услышанная где-то на просторах интернета, голос вокалиста - или вокалистки, - вызывает ассоциации с наркотическим приходом даже у Айзека, в жизни не пробовавшего ничего запрещеннее пива и сигарет, а ненавязчивый инструментал плотно въедается в сознание, переливаясь неспешными струнными пассажами. Мысли смываются этой мелодией напрочь, Айзек совсем не хочет ни о чем думать, не желает ничего делать, просто послушно идет за мужчиной, не задумываясь о дальнейшем, о том, что его ждет, даже о том, кто, собственно, этот человек, готовый предложить малознакомому подростку свою квартиру. Питер не спрашивает ничего, останавливается у одной из дверей, проворачивая ключи в двух тугих замках, отходит чуть в сторону, пропуская Айзека вперед. Мелодия в голове начинает смешиваться с каким-то нервным ритмом ударных, кажется, что и сердце бьется в такт, внезапно начиная ощущаться где-то в горле. Мужчина кладет ладонь на плечо школьника, мягко подталкивая того вперед, и Айзек послушно перешагивает порог, делая несколько шагов вглубь квартиры, оборачиваясь на звук закрывающейся двери. Где-то в глубине сознания он бы, возможно, захотел бы проассоциировать этот звук со звуком захлопнувшейся ловушки, тем более, что Питер действительно похож на хищника. Но себя жертвой Айзек точно не ощущает. Кивает на предложение раздеться, вешая куртку рядом с плащом Питера, и ставя потрепанные кроссовки возле блестящих темных оксфордов, послушно цепляется пальцами за протянутую ладонь, и идет вслед за хозяином квартиры в одну из комнат. - Ты голоден? - Нет. Спасибо, - юноша стоит рядом с Питером, замершим на пороге одной из комнат - большой, светлой и полупустой. - Подойдет тебе? - Айзек чуть улыбается в ответ, кивая, сильнее сжимает пальцами ладонь мужчины, снова, еле слышно, произнося: - Спасибо. - Перестань, - Питер коротким движением разворачивает подростка к себе лицом, и проводит ладонью по слегка взъерошенным прядям. - Мне не кажется, что ты бы захотел жить один в своем доме, - подросток согласно наклоняет голову в ответ. - Поживи здесь, - через пару мгновений ровно продолжает Питер. - Сколько захочешь. Я не потребую от тебя ничего взамен. Но у меня есть одно условие. Айзек медленно поднимает голову, вглядываясь в спокойные, но не холодные, несмотря на всю их голубизну, глаза мужчины, неспешно осмысливая сказанное. Питер, кажется, дает подростку время продумать возможные варианты, прикинуть, на что он готов согласиться. Юноша медленно, вопросительно кивает, не отводя глаз от серьезного взгляда. - Если ты хочешь жить здесь, то ты ночуешь здесь. Возможно, тебе это покажется... - Нет, я согласен, - Лейхи чуть приподнимает уголки губ в безэмоциональной улыбке. - Ты не должен волноваться за меня. И я не доставлю тебе беспокойства. - Я рад, что ты меня понимаешь, - ладонь соскальзывает на щеку, но Питер тут же отстраняется, еще до того, как Айзек успевает подумать, что ему совсем не хотелось бы сейчас лишних прикосновений. - Значит, мы договорились. Если захочешь остаться на ночь где-то в другом месте, просто позвони мне. Айзек пожимает плечами, слегка заторможенно кивая - он не видит смысла в том, чтобы оставаться на ночь где-то еще, будь то собственная кровать в вызывающем приступ нервной дрожи доме, или продавленный жесткий диван в баре. Зачем? Подросток окидывает взглядом комнату - раздвижной диван, шкаф, книжная полка, стол у окна... В комнате преобладают холодные цветовые оттенки, а вся мебель - из темного дерева; в гулкой тишине этой будто промерзшей, совершено необжитой квартиры, хочется остановиться, замереть, застыть белой мраморной статуей, так подошедшей бы к общей обстановке. Айзек думает о том, что был бы недостаточно изящной статуей для этой квартиры. И тишина - не давящая, но ощутимая: с улицы не доносится ни единого звука, и даже привычного уху, еле уловимого гула работающей техники не слышится. Айзек делает пару шагов вглубь комнаты, и даже они кажутся ему неоправданно громкими, нарушающими целостность окружающего пространства. Питер делает пару шагов следом - и абсолютно бесшумно. На книжной полке стоит около полудюжины книг - Айзек подходит, медленно рассматривая, пытаясь одновременно угадать движения мужчины за своей спиной. Приходится оглянуться, отвлекаясь от разглядывания глянцево-блестящей обложки сборника Желязны, с изображенным на нем полупрофилем рыжего пройдошистого типа. Питер с места не двигается, чуть прищуривая глаза, наблюдая за мерно поглаживающим корешок книги подростком. - Три части похождений демона Аззи, - вполголоса поясняет мужчина. - Любопытная вещь. - Театр одного демона, - Айзек переворачивает книгу, пробегаясь взглядом по буквам. - Вся жизнь - театр?.. - полувопросительно. - И об этом тоже. И не только люди. И, возможно, не столько люди. Пойдем, покажу тебе остальные книги. И остальную квартиру. - Может, потом? - Айзек ставит книгу на полку, вытаскивая другую, внимательно рассматривая обложку. - Снова Желязны. - Его оказалось достаточно просто найти в местных магазинах. Беру практически что под руку попадется. - А чей рисунок? - подросток хмыкает, рассматривая изображенных на обложке обнаженную женщину, волка и оборотня на фоне полной луны. Питер тихо хмыкает. - Борис Вальехо. На самом деле иллюстрация не имеет никакого отношения к содержанию книги. Просто издательство проиллюстрировало серию его работами. - Я слышал о нем... Женщины и дикие звери... - Амальгама притворной слабости и обманчивой непокорности, на фоне объединяющей красоты и чувственности. Айзек кривовато улыбается - нервные окончания еще приморожены, и не хотят отзываться на импульсы, посылаемые мозгом, в полную силу, но подросток старательно гнет непослушные губы в улыбке, запутываясь взглядом в коротких усмешках стоящего напротив мужчины. Юноша, не задумываясь идет следом, стоит Питеру сделать шаг из комнаты, проходит вслед за ним в другую комнату - очень похожую на предыдущую, но побольше размером, дополненную телевизором, музыкальным центром и на четверть заполненным книжным шкафом. За полупустые полки книжного шкафа взгляд цепляется как за пустые глазницы на лице жертвы серийного маньяка. Смотреть неприятно, но взгляд невольно снова и снова возвращается к ним, вызывая слабую, неприятно-будоражащую дрожь, липкой волной прокатывающуюся от поясницы к основанию черепа. - Ты говорил, что у твоей семьи была большая библиотека, - медленно выговаривает подросток, оглядываясь. Питер медленно кивает. - Сгорела? И ничего не осталось? - слова срываются с губ еще до того, как Айзек успевает осознать, насколько нетактично все это звучит. Мужчина отходит к дивану, садясь, подгибая одну ногу под себя, молчит, рассматривая краснеющего, опустившего взгляд юношу. - Осталась пара книг и племянник. Больше ничего. Айзек невыносимо шумно, как ему кажется, сглатывает, поднимая неуверенный взгляд на мужчину. - Прости. Питер кивает, и Айзек снова поворачивается к полупустому книжному шкафу. - Я не должен был спрашивать, - подросток, задумчиво прикусывает нижнюю губу. - А ты не должен... В общем-то ты вообще ничего мне не должен. - Так сложилось, Айзек... - мужчина поворачивается к севшему рядом с ним на диван подростку, - что я никому и ничего уже не должен. Подобные моменты наступают редко, если вообще наступают. Так что я абсолютно волен решать, что и для кого мне делать. Мальчишка устало прикрывает глаза, наклоняясь к мужчине, и прижимается лбом к его плечу, удовлетворенно вздыхая, почувствовав прикосновение обвившей талию руки. Айзек вполне спокойно проспал остаток ночи в баре, но сейчас, стоит ему закрыть глаза, как он вновь и вновь видит неестественно выгнувшееся на мерзлой траве тело, изуродованное смертоносными когтями разъяренного зверя. Хорошо, что к приходу юноши полиция уже закрыла глаза мужчины, мертвого взгляда совсем недавно пугавших до тошноты глаз Айзек бы точно не выдержал, избавиться от этого видения было бы невозможно. Но подросток с мазохизмом, граничащим с болезненным удовольствием и отвращением к самому себе, придумывает для себя этот взгляд. Мертвый взгляд мертвого садиста. Мертвое разочарование, полнейшее и беспросветное. "Ты плохой сын, Айзек, ты же должен понимать, что иначе с тобой никак нельзя". Айзек понимает. Иначе с ним никак нельзя. Он ведь действительно был очень плохим сыном, для этого человека невозможно было стать достаточно хорошим. Подросток чуть вздрагивает, чувствуя, как краской заливает лицо и уши: чувство стыда испепеляюще, оно затапливает сознание жаром, граничащей с болью, дрожью и дурнотой. Волк беспокойно поводит ушами, нервно переступая с лапы на лапу, но не предпринимает ничего, справедливо полагая, что с некоторыми вещами человеческому организму лучше справляться самому. Самому, но не в одиночестве, поэтому Питер мягко, ласково ерошит путающиеся под пальцами пряди, вслушиваясь в сбившееся дыхание подростка. Мальчишка не плачет, только дышит неровно, и дрожит, будто его пробирает самым сильным в его жизни морозом до костей. Питер знает это чувство - накатывающее волнами безжалостной, разъедающей кислоты, осознание. Питеру было немного труднее - свою семью он любил. Айзек разрывает сейчас привязанность, привычку - Питер потерял все, что у него было, и даже себя самого. Но он все равно понимает мальчишку, дрожащего как кленовый лист у него в руках. Айзек тихо вздыхает, и дрожь становится слабее. Сильные руки скользят по плечам и спине, даря тепло, успокоение, защиту, и это непривычно до нового приступа дрожи - никто и никогда не защищал Айзека от навалившихся проблем. Отец, обычно, создавал для сына новые. - Мне стыдно, - тихо проговаривает мальчишка, не надеясь, что мужчина его услышит. Но оборотень легко улавливает едва слышный шепот в гулкой тишине квартиры. - За свои мысли? - Да, - подросток не поднимает головы, вцепляется подрагивающими пальцами в рубашку, безжалостно сминая выглаженную ткань. - Я не должен чувствовать то, что чувствую. - Ты пытаешься загнать свое мироощущение в рамки общепринятой морали. Не стоит. Общепринятая мораль не имеет ничего общего с твоей жизнью. Тебя некому судить. А сам ты не можешь быть объективен, по крайней мере сейчас, - Питер говорит немного отрывисто, непривычно - обычно его речь гладкая, ровная, но Айзек думает, что мужчина, наверное, волнуется - фразы получаются рваные, короткие, но четкие. Может, и не волнуется. Может, просто Айзек так лучше поймет. - "Сейчас"? - тихим эхом повторяет мальчишка, перекатывая на языке зацепившее мысли слово. - А что? - поднимает спокойный взгляд на мужчину, пожимая плечами, чуть вопросительно вскидывая брови, - Потом что-то изменится, или... станет легче? Ехидная, с оттенком застарелой, прогорклой злости усмешка кривит губы подростка, и Питер передумывает отвечать - Айзеку это и не нужно. Одно единственное слово срывает какой-то предохранитель, заставляя мальчишку выдать то, о чем он боялся не то что сказать вслух, но даже подумать: - Семнадцать с половиной лет одной только смертью не исправить. Он хотел проорать это. Прореветь это громко, зло, сорваться, зарыдать от едкого ощущения несправедливости, может даже засмеяться - а в результате получился лишь еле слышный шёпот куда-то вниз, в колени, настолько тихий, неровный, что вряд-ли кто-нибудь, кроме самого Айзека мог его услышать в тот момент. Парень едва заметно вздрагивает, до конца осознавая, что он только что сказал, а точнее даже как он это сказал - со злостью, которую он на бессознательном уровне не позволял себе направлять на отца. Мысли вскипают мгновенно, жаром стыда обдавая все тело, заставляя желать только одного - забиться в самый дальний и темный угол чужой полупустой квартиры, привычно отгородиться от внешнего мира сбитыми в кровь руками, опустить голову как можно ниже, лишь бы не слышать... "Плохой сын". Питер негромко отвечает: - Легче не станет. Лейхи наконец поднимает голову, не в первый раз понимая, что эти слова относятся не только к нему одному, и молча смотрит сухими, больными, серьёзными глазами на сидящего рядом мужчину, будто видит его в первый раз. Может, так и есть. Может, перед ним прямо сейчас сидел чистый, "концентрированный" Питер. - Будет просто по-другому, Айзек. И, после небольшой паузы, осторожно добавляет: - Не думаю, что тебе стоит сегодня выходить на работу. - Мэг на меня рассчитывает. Я не собираюсь её подводить. Удивительная в наши времена преданность своей работе... для обычного бармена - отмечает Питер, сразу же одёргивая себя на слове "обычный", которое никак не вязалось с Айзеком. И его привязанность была довольно ясна: стоило мальчишке произнести имя "Мэг", как его эмоциональный фон сразу окрашивался в нечто тёплое, в дружеское чувство, отдалённо напоминающее чувство ребёнка к матери, только с терпкой, более отчётливой примесью ответственности. - Тебе не кажется, что она поймёт? - мужчина старается говорить как можно мягче. - Она-то поймёт, но... Я хотел бы пойти, Питер, правда. И у меня там остались кое-какие вещи... Точнее, сумка. И в дом можно будет не заезжать. У Айзека просто не получается произнести слово "домой". - Хорошо. Позвони мне, если что-то случится. - Что еще может случиться? - невольно зло роняет Айзек, тут же низко, снова опуская голову, всё ещё в привычном ожидании наказания за свой тон. Питер предельно осторожно касается его волос, проводя по ним ладонью до шеи. - Я не знаю, Айзек. Если почувствуешь, что не можешь там оставаться. А так наверняка случится, если сегодня будет шумно. Тебе нужна тишина и немного покоя. Лейхи обдумывает сказанное, медленно кивая. - Наверное, ты прав, но... Мне все-равно нужно съездить, сказать Мэг. И взять сумку. - Я отвезу тебя. После завтрака. Айзек никогда не завтракал с отцом в кафе. Ну, то есть он вообще никогда не завтракал в кафе. На завтрак отец обычно ставил перед сыном тарелку с овсянкой и стакан молока. Тосты Айзек жарил сам. В хорошие дни, в плохие бы он уворачивался от тостера, если бы отцу не было жаль техники. Зато отец покупал много посуды, но в их доме ее всегда было мало. Было много осколков. Много царапин и ссадин, изрезанные об осколки руки, потому что "кухню нужно убрать до завтрака", и потому что "убирай руками, не выпендривайся". Когда Айзеку было двенадцать отец разбил о стену его любимую кружку - высокую, белую, с черно-белой тенниеловской Алисой, иллюстрацией к Безумному Чаепитию. Покрытая темными штрихами керамика разлетелась на мелкие осколки, разбилась Алиса, сидящая в кресле, от Зайца остались узнаваемыми только уши, Болванщик разлетелся равномерно - два осколка цилиндра, два осколка лица, - а вот Соня почему-то остался целым рисунком на небольшом осколке. Айзек собирал их трясущимися руками, изрезал пальцы, под строгим взглядом отца выкидывая растерзанный труп любимой чашки в мусорное ведро, но Соню успел спрятать в карман. И, если быть честным, хранил до сих пор. - Ты знаешь, что Соня у Кэрролла был единственным нормальным участником Безумного Чаепития? - В каком смысле? - Питер останавливает чашку с горячим черным кофе у губ. - За всю книгу, Кэрролл ни разу не назвал его сумасшедшим. Болванщик и Заяц - сумасшедшие. А Соня - нет. - Это не значит, что он нормальный, - задумчиво хмыкает мужчина. - Это всего лишь значит, что он не сумасшедший. Айзек задумчиво тыкает вилкой в омлет, потому что не смог внятно ответить на вопрос, что он предпочитает на завтрак. Но омлет, кажется, вкусный - пахнет хорошо, и на вид тоже вполне себе. Только есть Айзек совсем не хочет, поэтому прячется от коротких взглядов Питера за стаканом апельсинового сока. Хейл в очередной раз поднимает взгляд, и мальчишка, тихо вздохнув, отправляет кусок омлета в рот. - Я тебя не заставляю, Айзек, - мужчина качает головой. - Но у меня, честное слово, голова совершенно не соображает, если не поем с утра. Лейхи улыбается, тщательно пережевывая кусок ветчины. В целом, все не так уж плохо. Питер ухмыляется в чашку с кофе, наблюдая за вошедшим во вкус школьником. Кафешка Айзеку нравится. Тихая, безлюдная, чем-то неуловимо похожая на бар, в котором он работает. Только немного побольше и посветлее, оформленная в мягких пастельных тонах, и с настоящими скатертями на столиках. И официантка милая - полноватая девчушка, улыбающаяся с искренней приветливостью, наизусть знающая явно небольшое меню, и ловко чиркающая в маленьком блокноте. - Ты всегда здесь завтракаешь? Питер кивает, расплачиваясь. - И ты не должен... - А вот финансист из нас двоих я, Айзек, - Питер поднимается из-за стола, на прощание белозубо улыбаясь порозовевшей девице. Айзек поднимается следом. - И вообще: когда ты сам сориентируешься в своих доходах, тогда и будешь за себя платить. Окей? Лейхи неуверенно пожимает плечами. - Значит, договорились, - Питер идет рядом, и Айзек почти невзначай касается кончиками пальцев рукава его плаща. - Почему ты вспомнил про Кэрролла и его Алису? Айзек рассказывает про чашку - очень обрезанный и приправленный львиной долей корректировок, доведенный до приличия вариант. Судя по взгляду, Питер не слишком верит сказанному, но в ответ проговаривает, заводя машину: - Мне нравятся иллюстрации Тенниела. Его и Дали. Остальные не столь хороши. Подросток задумывается на несколько мгновений, недоверчиво глядя на мужчину. - Сальвадор Дали иллюстрировал Алису? Питер кивает. - Приедем, я тебе покажу. Правда, только в интернете. Здесь невозможно найти годных изданий. Айзек переступает порог бара - Питер остался в машине, - и сразу, еще даже не взглянув толком на Мэг, понимает, что она знает. Так и должно быть, она же хозяйка бара, а в воздухе, насыщенном парами спирта, сигаретным дымом и голосами "городских девочек" новости подобного рода распространяются даже чуть быстрее скорости звука. Маргарет тихо охает, обходя стойку, и настойчиво утягивает Айзека за собой, пока тот, снова низко опуская голову, старается укрыться от любопытствующих, сочувственных, но в где-то в глубине безразличных, взглядов. Мэг обнимает подростка, крепко прижимая его к худой груди, к окутывающим шею и укрывающим грудь медным бляшкам шикарного монисто, неплохо сочетающегося со строгой черной рубашкой. - Тебе нужна помощь, милый? Ты только скажи, старушка Мэг тебе поможет. Могу даже пустить тебя в свою холостяцкую обитель, парень! - Нет, Мэг, спасибо, мне... - Айзек не успевает договорить - сухие сильные пальцы сжимают плечо, и серые глаза женщины смотрят настолько внимательно, что подростку становится не по себе. - Ты не должен оставаться один. И не должен жить там. Если... - Я не один, Мэг... - О... - Маргарет приподнимает уголки губ, а в глазах проскальзывает оттенок веселья. - Бэтмен. Почему ты тогда не с ним? - Питер сказал, что заходить в бар днем - плохая примета. Я хотел попросить у тебя пару дней выходных, Мэг. - Да хоть неделю, милый. Приходи, когда захочешь, я не буду никого брать на твои смены, сама посижу. Наши мальчики-девочки к тебе уже привыкли, так что ты нас уж не бросай... - Мэг... - Айзек укоризненно улыбается. - Просто пару-тройку дней, и все. - Как скажешь, парень, - Мэг снова прижимает мальчишку к себе, и Айзек слышит как под слоями мгновенно нагревающейся меди бьется ее сердце. - Надеюсь, у тебя все будет хорошо. Держи меня в курсе, Айзек, хорошо? - Конечно, - мальчишка серьезно кивает. - Я на связи. - Когда похороны? - Через два дня, - Айзек хмурится. - Ты придешь? Не... не хочу быть там один. - Твой бэтмен не любит кладбища? - Мэг чуть взмахивает руками, - Конечно приду, как же я тебя брошу. - Не в этом дело. Там же будут люди. Много людей. Его бывшие коллеги, ученики. Я не хочу лишних разговоров. Я хочу, чтобы они обо мне забыли. А они навряд ли забудут... если... - Я поняла, милый. Конечно я приду. Ты справишься, мальчик мой. Айзек мягко усмехается, неопределенно пожав плечами, и через несколько минут уходит, забирая с собой оставленный в баре рюкзак и сумку.