Время загадывать желания, господа.

"Будьте осторожны в своих желаниях, они имеют свойство сбываться", – Конфуций. Еще атланты и жрецы древнего Египта активно использовали это знание и называли его чудом. В эту минуту можно достичь всего, это все равно, что войти в открытую дверь другого измерения и взять там то, что тебе нужно. Но парадокс в том – а нужно ли оно тебе... 29 сентября: время загадывания желаний наступит в 9 часов 29 минут. Что для этого нужно? Да просто произнести его вслух, желая всем своим сердцем. А потом забыть, и через какое-то время оно обязательно исполнится. Флаке – Все еще не можешь выбросить эту историю из головы? – внезапно спросила Дженни. Флаке поперхнулся от неожиданности молоком и закашлялся, отодвигая от себя почти полный стакан. – Да нет, я не о том думаю. – А о чем? Мы как из больницы приехали, ты сам не свой, я уже жалею, что попросила тебя поехать со мной на благотворительный вечер. Есть совсем перестал, скоро тебя не видно будет – отощал дальше некуда. – Я о нашем выступлении думал, – слукавил он. – Ребята хотят что-то новое придумать, и, сдается мне, главным гвоздем программы снова окажусь я. – Ну, так откажись, делов-то, скажи Тиллю, что больше не хочешь вести себя, как клоун. – Не в этом дело, мне несложно, просто... – Тебе жаль эту малышку? – она присела рядом и взяла его руку в свои теплые ладони. – Так распорядилась судьба, ничего не поделать. – Господи, ей всего-то четыре годика, а она умирает. Как бы я хотел уметь лечить людей, просто дотрагиваясь до них – исцелять. Но ведь это нереально... – А я бы хотела, чтобы ты поправился, наел мясцо, так сказать, – Дженни обняла его и крепко поцеловала в щеку. – Ты просто очень чувствительный, и эта история тебя задела до глубины души, пройдет, поверь мне. – Знаешь что, я, наверное, больше не поеду с тобой на такие мероприятия, больно тяжело после них. Мы с ребятами лучше сделаем благотворительное выступление, и все деньги от продажи билетов пойдут в фонд помощи таким детишкам. – Ну конечно, откупиться легче всего. Хотя деньги им тоже очень нужны. Дженни встала рядом и прижала его голову к своему животу. Он обнял ее такую родную и добрую. Из любой скверной ситуации она видела выход, всегда находила душевные силы его поддержать и объяснить, что не так. Она его понимала, как никто другой, и Кристиан был ей очень благодарен за все. – Интересно, за что ты меня любишь? Я, конечно, высокий, но не сказать, чтобы прям красавец, умный в меру, талантливый... – Да разве за это любят? – Не за это? Нет? – он сделал наивные глаза и посмотрел на нее снизу вверх, положив руки на талию. – Пошли в спальню, пока дети еще спят, я тебе сейчас объясню, за что я тебя люблю, – Дженни увлекла мужа за собой, кокетливо прищурившись и поманив пальчиком. Тилль Утро, обычное и облачное, впрочем, как всегда в Берлине. Прохожие спешат на работу, дворники заканчивают уборку, торговцы выставляют товар на прилавки. Всё как всегда, ничего в этой жизни не меняется. Или просто нам так кажется? Глядя на окна домов, Тилль вдруг задумался. А сколько сейчас там разворачивается трагедий из-за неразделенной любви, или, напротив, кто-то радуется воссоединению. У кого-то, может, в эту минуту рождается ребенок, или, наоборот, умирает родственник. Кто-то мечтает, кто-то теряет надежду, кому-то есть нечего, а кто-то, может, выиграл в лотерею. Он шел и думал о жителях Берлина, просто думал, не принимая особенно близко к сердцу, так, как делали это большинство людей. Его внимание привлек небольшой породистый щенок, который, озираясь, чуть поскуливал, ища своего хозяина. Он был в ошейнике. – Ты что, потерялся? – Тилль остановился и протянул к нему руку. Щенок ткнулся ему в ладонь мокрым носом и тявкнул. – Ты мне что-то хочешь сказать? Прости, малыш, но я тебя не понимаю, но очень бы хотел понять, – он снял с него ошейник и прочел на обратной стороне номер телефона. – Сейчас мы тебя вернем в родные пенаты, не переживай. На звонок ответили сразу, Тиллю показалось, что еще и не прошел гудок: - Алло... – нервный детский голосок чуть не срывался на плач. – Ты собачку не терял случайно? – улыбаясь, спросил мужчина, уже все поняв. – Да, он убежал от меня... – послышался всхлип. – А вы где? Назвав место и договорившись с нерадивым маленьким хозяином о встрече, Тилль поднял щенка на руки и стал ждать. Мальчишка появился через пару минут, несясь навстречу со всех ног. Его глаза были заплаканными, и нос покраснел. – Судя по твоему виду, ты его давно ищешь, – Тилль передал ему зверушку. – Спасибо, дяденька, я все утро его ищу, он сорвался с поводка и побежал за кошкой. Я думал, он под машину попал и умер. – Ладно, все хорошо, – он потрепал пацана по голове, – не теряйтесь больше. Он постоял еще какое-то время, провожая взглядом мальчика с собакой на руках. Паренек так обрадовался, что не отпустил его на землю, а так и нес, прижимая свое сокровище к груди. Он обернулся только перед тем, как скрыться за поворотом, и помахал Тиллю рукой, тот ответил и направился дальше по своим делам. Шнайдер – Кристоф... Кристоф... где ты, маленький? Я тебя сейчас найду... – мягкий тембр голоса раздавался по дому, и мальчик зажимал ладошкой рот, чтобы не рассмеяться. Он ведь так хорошо спрятался от бабушки, она его не сможет найти. Ноги в мягких тапочках подошли к кровати, под которой он лежал, и остановились: - Кристоф... вылезай, я вижу твою ножку. – Ха-ха-ха, бабушка... – он выполз из-под кровати, – ты меня опять быстро нашла. Потом она кормила его обедом и читала сказку перед сном. Самое счастливое время – он у своей любимой бабушки, правда, почему-то один, без сестренки. А потом они вдвоем дома в Берлине с сестрой, родители ушли в гости, оставив его за старшего. Ему восемнадцать лет, а ей шестнадцать, она давно уже должна была прийти с прогулки, но ее все нет и нет. Он обзвонил всех ее подруг, которые были уже дома, никто про Констанц ничего не знал. Он пошел на улицу, ища ее в местах, где, по его мнению, она могла бы быть, но не нашел. Страх постепенно прокрадывался в душу. А что он скажет родителям? Ведь он старший и должен был за ней следить. Мать вся в слезах, постоянно курящий в открытое окно отец и неотрывный взгляд от телефона. Звонок. Все встали, как вкопанные, боясь взять трубку, он первый тянет руку к аппарату... "Только бы это Констанц, только бы она была жива и здорова. Господи, пожалуйста, пусть это будет она". – Шнайдер, это ты виноват, – безумные глаза матери, и отец, который держит ее, не давая расцарапать в безумии горя лицо своему сыну... Его сестра умерла, ее нашли недалеко от дома в кустах, задушенную... – Нет! Нет! Нееет! – Шнайдер, проснись скорей, да что такое? Дум! Из кошмара его вырывают теплые руки жены, его жены... "Он не ребенок, он взрослый мужчина, и с его сестрой все хорошо". – Господи, Ульрике, мне такой ужас приснился, Констанц убили, задушили. – Шнай, это просто сон, – она села напротив, – но ты так кричал во сне. – Я не разбудил сына? – Нет, проказник после ночных бдений спит, как убитый. – А сколько время? – Начало десятого. – Нужно вставать, – он поднялся с кровати. – Сделай мне, пожалуйста, кофе. – Хорошо, иди, умывайся, я пока приготовлю. Стоя в ванной перед зеркалом, он никак не мог отойти от увиденного во сне. Неприятный осадок на душе, дрожь в руках, плохое настроение, отголоски ужаса еще держали его в своих сетях. Приняв от жены чашку кофе, он набрал номер сестры: – Привет, дорогая... знаю, что разбудил... не кричи... знаю, что с ночного рейса. Как у тебя дела? – он улыбнулся. – Я тоже тебя люблю. – Как она? – спросила Ульрике. – Ругается. – Все хорошо? – Отлично. Слушай, это так страшно, я все пережил, как наяву. – По тебе было видно, – она покачала головой, – я испугалась. – Знаешь, чего больше всего хочу? – Не видеть кошмаров? – Нет, уметь управлять своими сновидениями, – он улыбнулся и хитро глянул на жену. – И не только своими. – Оу, ну тогда мне, видимо, и ночью покоя не видать. – Я не понял, тут кто-то чем-то недоволен? – он встал и обнял жену, зарывшись в ее волосы носом. – Ты необыкновенно хорошо пахнешь со сна, тепло так и уютно. Пойдем? – он потянул ее в сторону спальни. – Пошли, развеем твои страхи, чтобы от них и следа не осталось. Ночной кошмар вскоре забылся полностью, и молодые родители улучили минутку еще немного поспать, перед тем, как их дом наполнился требовательным криком младенца. Пауль и Рихард – Надо что-то делать! – заявил Пауль, закуривая новую сигарету. – А ты не хочешь сначала с ним просто поговорить? Зачем такие строгие меры? – Хотел бы, но я не могу. Мы как с разных планет. Я совершенно не могу понять, что у моего сына в голове. – Да, молодежь... – Рихард усмехнулся. – Да ведь мы и сами такими были недавно. – Мы такими не были, мы свои дела решали сами и не докучали родителям. – В этом ты прав, но все равно, он твой сын, и ты ему поможешь, и никуда ты не денешься. – Вот уж, дудки, пусть получит свое наказание. Что ему там грозит, месяцев шесть общественных работ? Вот пусть и потрудится на пользу города. – Серьезно?! И что, тебе не жалко его совсем? – Жалко. Но брать без спроса мою машину и гонять с пьяными телками по Берлину – это уже, знаешь, переходит все границы. Он мог разбиться... – Да ладно, пошли, заберем его из участка, и ты с ним поговоришь. А хочешь, я поговорю? – Пусть сидит, не буду я его забирать, говно мелкое. Пакостил сам, вот сам пусть и расхлебывает. Да и что с ним говорить?! Наушники в уши, жвачку жует, башкой мотает в знак согласия, а в голове пусто, как у Шная в барабане. – Поздно воспитывать, раньше нужно было, а сейчас только разговаривать и внушать. – Если идиоту всё время внушать, можно самому отупеть. Да еще мамашка его сейчас начнет мне печенки вынимать. Не знаю я, чего делать, короче. – Давай, я попробую с ним поговорить. Эмиль у тебя отличный пацан, поймет. – Да нихрена он не поймет, пока я его опекать буду. Пусть сам попробует выкарабкаться. – Пауль, пойдем-ка отсюда, – Рихард поспешно встал с лавочки и одернул воротник куртки. – Чего? – Смотри. К мужчинам направлялась компания молодых людей, которые вели себя откровенно вызывающе. Даже издалека было видно, что они пьяны, и это в начале десятого утра. – Стойте, – закричала одна из них. – Рихард! – Пауль, давай уйдем, неохота мне сейчас тут с ними общаться. Они пошли быстрым шагом по направлению к выходу из парка, посчитав, что бежать было бы глупо. Их окружили и начали просить автографы и фото. Сделав несколько снимков и оставив свои инициалы на протянутых листочках, артисты попытались освободиться от назойливого внимания. Но им это не удалось. Девушки-поклонницы весьма агрессивно начали нападать на них, бесцеремонно обнимая и хватая за одежду. – Да чтоб вас, – Рихард довольно грубо отдернул руку одной от своей куртки. – Эй, парень, полегче, – раздался бас ее ухажера. – Не посмотрю, что ты мой кумир, въеду между глаз. – Рих, бежим, – Пауль дернул его за руку, и они, отбившись от пьяной молодежи, удрали из парка. – Вот что я тебе говорил?! Ни стыда, ни совести у них нет. – Ага, бабы наглые такие стали, так и норовят в мою койку залезть. Как бы я хотел, чтобы они все перестали на меня пялиться и считать гребанным секс-символом. По улице спокойно не пройти, только и слышно: " Рихард, я тебя люблю, сделай мне ребенка", а любви этой и в помине нет, пшик один. – Да уж, хотел бы я понять их: чем живут, чем дышат, думать, как они хочу, говорить. Может, тогда сына смогу на путь истинный направить, пока он совсем свою жизнь не загубил. – Ну что, пойдем его из участка забирать или пусть еще сидит? – Пусть сидит, ничего с ним не случится. – Ну, как знаешь, а я бы простил поганца. Оливер – Какого же хрена я туда полез? – в сердцах ругался басист, поднимаясь с пола. Его довольно сильно ударило током, когда он решил сам починить сломавшийся фен матери. – Теперь во всем доме света нет. – Не умеешь, не берись, – ворчала женщина. – В кого ты у меня такой вырос? – Может, узнаешь сперва, как мое самочувствие? – А чего с тобой случится, дылда двухметровая? – она даже не посмотрела в его сторону. – Что теперь, и чай не вскипятить? – раздалось с кухни. – Наказание с тобой просто сплошное. – Мам... – Сорок лет уже, а он все "мам" да "мам". Женился бы уже, сидишь на моей шее. – Я на твоей шее не сижу, между прочим, – парировал сын. – Ну, тогда и живи отдельно, чего у меня такого сладкого? – Мам, прости, я все исправлю. – Нет, спасибо, хватит мне твоей помощи. – Чего ты из-за фена дурацкого завелась? – Я не из-за фена завелась, а потому что ты – болван и совершенно не приспособлен к жизни. Детей нарожал – бросил, жениться – не женишься, даже работы у тебя нормальной нет. – У меня есть работа, – набычился Оливер. – Это черти что, а не работа. На других посмотри – у них семьи нормальные. А ты? – она отмахнулась от него и достала платок. – Мам, ну все ведь хорошо... – Ничего хорошего, ты пропащий. – Это обидно! – он посмотрел на нее с укором. – Зато, правда. Эти стычки с матерью происходили нечасто, зато нервозность в доме держалась после довольно долго. У нее был пунктик на счет женитьбы сына, и при удобном случае она его упрекала. Теперь дня на три молчание и обида обеспечены. – Мам, я новый тебе куплю, самый хороший... – Не нужно мне от тебя ничего, – и она захлопнула с силой дверь в свою комнату. – Эх, повернуть бы время вспять, – вздохнул Оливер. – Мог бы я вернуться в прошлое и все исправить. Не стал бы чинить фен – мы бы не поругались. А может, я и в самом деле ничего не представляю из себя как личность, полный далдон? Он побросал в спортивную сумку самое необходимое, решив перекантоваться несколько дней в студии, пока мать не остынет, а потом снова вернуться домой. Менять в своей холостяцкой жизни Оливер Ридель ничего не хотел.